Бал манекенов, окончание

Тут ведь, на самом-то деле, важнее всего не качество(а) игры или сценографических придумок, музыки или света; всё проще: регулярность – вот что в наших театральных делах главнее главного.
Провинциальная [культурная] среда не знает плотности; это не «сто лиц», способные держать ландшафт, создавать накопительный культурный слой – когда людей вокруг мало то все усилия уходят в песок (если почва, конечно, песчаная и в чернозём – только если не в Нечерноземье, разумеется).

Искусство (впрочем, как и многие другое) здесь возникает усилиями одиноких энтузиастов, вместе с ними проявляя и исчерпывая собственные ниши. Здесь каждый напересчёт и каждый сам себе институция; поразительно, но «люди творческих процессий», занимающиеся примерно одним и тем же и живущие в одном не самом большом городе, не видят и не слышат друг друга десятилетиями, встречаясь гораздо реже москвичей или питерцев.

Страна обитания [вынужденно] делает их интровертными, завёрнутыми на свой дом, внутри которого есть нычка, в которую можно спрятаться (в худшем случае) или же интернет (в лучшем), а антропологической смородины им и в троллейбусе хватает.

Казалось бы, не до театра, но, тем не менее, если не театр, то что же?

Играешь, ведь, по правилам: материализуешь заявленное и как бы всем очевидное: вот если говорят про «театральную общественность», то где она?
В чём её роль?



Будучи завлитом и используя «служебное положение», я попытался привлечь и сплотить, поставить на службу, затевал пресс-конференции и круглые столы, «обсуждение в печати».

Без толку! Пока пинаешь в спину, организовываешь, что-то ещё изображается, но стоит отпустить вожжи и всё мгновенно расползается в стороны. Никому ничего не нужно.

Никому, разве что, кроме актёров, которые готовы убивать всё свободное время с любым режиссёром и в любой пьесе, слепо веря всем, кто верит им.
Так дети верят в Деда Мороза, делающего их жизнь, более-менее, осмысленной.

Так, кстати, и понимаешь (начинаешь понимать), что театральные – особый антропологический тип, в котором главное даже не лицедейство, но активная жизненная позиция, помноженная на несовершенство жизни (театр своей и чужой бедой живёт), обрекающей актёров на эти стены, ими же и превращаемые в Плот Медузы.

Существование театра как фабрики искусства, работающей каждый день (то, что «губит», ну, или снижает пафос и иммунитет жизнедеятельности многих коллективов) – вот что позволяет такому театру выживать – в крупном областном или, реже, районном центре просто нет иных точно таких же регулярных, ежедневно работающих институций (библиотеки, понятное дело не в счёт: для библиотек не наряжаются).

У меня тогда же случился спор с Татьяной Ильиничной Сельвинской, ставившей в Цвиллинговском «Чума на оба ваши дома» (в основу оформления положила распиленную на отдельные доски-скамейки фреску Учелло): спастись можно в одиночку или гуртом?

Для меня-то ответ очевидно склонялся в сторону предельного индивидуализма, тогда как мэтр отечественной сценографии твердила, сжав зубы, про то, что «только сообща…»

Тогда-то и подумалось про «Титаник» или «Плод Медузы», с которого не выдержав, сбежал, крысёнышь…

…Регулярность, а не актуальность или качество, вот что противостоит бессобытийности и разреженности.

***
Чердачинские театры обречены на отставание, так устроена их инфраструктура, так организован их «творческий процесс», из-за чего им как бы, ну, совершенно нечего сказать: сегодня даже газеты отстают от информационных потоков, бессмысленных и беспощадных, а у академической драмы или ТЮЗа, не говоря уже о «Манекене» или «Камерном», просто нет современных способов существования на сцене.

Их в Москве-то, адекватных времени и месту, раз, два и обчёлся, а на Южном Урале – и чтобы без громоздкой и тяжёлой артиллерии классического психологического?

Мне это напоминает терапевтический эффект от самых дурных и намеренно глупых ситкомов, на фоне которых даже самый отъявленный фрик, даже самая странная семейка будут выглядеть самыми обаятельными и привлекательными.

Так и тут, вероятно – приятно же чувствовать себя продвинутым на фоне чужих стараний, не так ли? А иначе зачем идти я даже не знаю.
За историей, показываемой с одним антрактом, следить?

Нынешний зритель никаких иных высказываний в массе своей не считывает, единственное, что его может зацепить – история, особенно если она про интриги или про чувства…





А я ведь ещё помню времена, когда ходили на актеров – на В. Милосердова и Л. Варфоломеева, Б. Петрова и Ю. Цапника, П. Конопчук и Н. Кутасову, Т. Каменеву и Л. Чибирёву. И помню, как билеты на «Бал манекенов» Ежи Яроцкого обменивали на какой-то иной дефицит.

Спектакль этот я смотрел ещё в старом здании Цвиллинговского тогда театра (сейчас в этом помещении существует ТЮЗ, а уникальную фамилию «Цвиллинг» в названии главного театра Южного Урала бездумно заменили на фамилию «Орлов», точно вся труппа в один мог поменяла прописку), с переполненного балкона и не помню в своей зрительской практике момента более сильного чем момент, когда бутафорская голова Юрия Цапника, игравшего в «Бале манекенов» главную роль, выкатывалась из-за кулис…

Кажется именно тогда во мне что-то и перещёлкнуло, заставив поверить, что в этом пылевом облаке и сокровенной темноте, обнимающей края сцены, заваривается нечто настоящее…