"Африканка" Джакомо Мейербера в "Ла Фениче"
На самом деле, африканка была в первом варианте либретто, написанного Скрибом.

После многолетних переделок, появилась индийская (?) принцесса, выкупленная Васко де Гама из рабства; при португальском дворе её всячески гнобили, но когда мореплаватели попали в шторм и корабли потонули, нищая красавица стала правительницей.

Либретто, конечно, кудреватое, в духе «все умерли», событий в опере масса, тянущая на мыльную оперу (кстати, дарю идею – поставить телесериал по оперному либретто, мало не покажется), из-за чего пять действий наполнены самой разной музыкой с массой апофеозов, неожиданных поворотов и ложных финалов.

Музыка следует логике либретто. Она живая, внутренне подвижная, постоянно меняющая темпы, весьма чувствительная, разнообразно мелодичная – точно композитор старался всем понравится и всем угодить.

Не очень, конечно, глубокая, но, при этом, мастерски оркестрованная и эклкетичная, внезапно вскипающая мелодиями прошлых и нынешних времён и стиле : Мейербер считается «отцом» «большой французской оперы, хотя «Африканка», уже в момент сочинения, оказывалась изначально устаревшей, избыточно велеречивой, грузной.




Посмотреть на Яндекс.Фотках

Идеальное сочинение времён раннего романтизма, с типическим побегом героя «в экзотические обстоятельства», она, тем не менее, лишена традиционной для музыки середины XIX века матовой неконкретности – меланхолического сфумато и выпрямленной драматической логики.

Такое ощущение, что за один вечер ты получаешь сразу несколько (по числу актов) опер – столько в неё всего понапихано: праздный парижанин, пришедший на спектакль в театр на бульварах не имел права заскучать ни на минуту.

Для меня именно этот стилистический перенос и оказался особенно лакомым – перенестись из ноябрьской Венеции с её отчаянным, но румяным декадансом в условный парижский центр с его блеском и блёстками.

Таков уж зал Ла Фениче – пафосно покрытый позолоченной лепниной и пыльным бархатом; несмотря на то, что после пожара его полностью обновили, обстановка здесь та ещё – ветхозаветная (тем более, при исполнении окончательно забытой оперы).

В воздухе висит пыльная взвесь, из-за чего софиты материализуют воздушные потоки едва ли не до материальной упругости; нос постоянно щекочут дополнительные ощущения, всё это – традиционная, костюмная, добротная постановка, а так же лёгкая (но не легкомысленная мызыка), прекрасный непричёсанный оркестр и удивительно слаженный хор сливаются в ощущение подлинности и правды.

У них там, на сцене, всё по-настоящему. Поют сильно, славно, играют точно, без пережимов, вязнут в пучине мелодраматических страстей, что, кажется, тоже вполне соответствует последним парижским модам позапрошлого века.

На такие спектакли, раз за разом, бегал Стендаль – в Париже ли, или Милане, чтобы послушать бисовую партию Васко де Гама в третьем акте и пообщаться за кулисами с актрисами.

Мейербер умер на следующий день после того, как поставил точку в партитуре, некогда весьма исполняемый, он оказался в тени Вагнера, которому помогал, и прочно забыт.

Зря, конечно, ибо «Африканка» весьма колоритна и увлекает не меньше иных широкоформатных исторических полотен (особенно в индусских сценах, где композитор, как может, добавляет как бы пряного «восточного колорита», экзотики).

Хотя, повторюсь, и погружена в «мелкотемье» и брызги частнособственнических интересов.

Для того, чтобы придать им хоть какой-то глубокий смысл, постановщики начинают каждое действие с видеопроекции – небольшого клипа, начинающегося с наших времён и постепенно углубляющегося в складки эпох.

Спектакль начинается с запуска космического корабля, спутниковых тарелок и взлетающих самолётов, чтобы, затем, уступить место фотографиям старинных флотилий и видам древних карт, на которых ещё нет Латинской Америки.

Возле одной такой карты и начинается действие оперы, вместе с томными томлениями невесты де Гамы, ждущей от него весточки и принуждаемой отцом выйти замуж за выгодную партию.
Приходят печальные сообщения, что вся португальская экспедиция, ищущая «новый свет» погибла, но тут же, собственной персоной, появляется Васко и пытается увлечь Совет во главе с Великим Инквизитором новой экспедицией, но его садят в тюрьму…

Совет (впрочем, как и всё действие постановки) происходит на слегка наклоненном помосте, по бокам от которого неожиданно опускаются четыре люстры и специальный человек (или их несколько?) всю вторую картину зажигает свечу за свечой, после чего люстры взмывают под колосники.

В третьем действии тюрьму с решётками освещает один большой факел на заднем плане, в четвертой картине этих факелов уже два – зная историю ля Фениче с его неоднократными пожарами, можно предположить, что именно эти не слишком заметные детали кажутся постановочной группе особенно радикальными.

Мизансцены здесь статичны, фронтальны, миманс вял и необязателен.

Декорации минимальны (последние, самые, впрочем, эффектные сцены идут на пустом помосте), бутафории никакой (кроме пары стульев на Совете в самом начале).

Кораблекрушение изображено мельтешением софитов, дрыганьем миманса на реях, но, главное, роскошной партией ударных в оркестре (им в "Африканке" досталась необычно много работы): нарочито старомодно, с демонстративной "театральщиной", малыми усилиями, но без уступок зрелищности и вкусу.

Аккуратненько.

Действие сосредоточено на «крупных планах» протагонистов с сильными и красивыми голосами (очень качественный и точный подбор солистов), играющими без иронии и остранения.

Оркестр мягкий и нежный, хотя и без иллюстративности, короче говоря, все, что нужно для качественного вечернего времяпрепровождения.

И это тоже очень по-венециански: давать ровно то, что от тебя ждут и ничего сверх.

Быть предельно честным в отношениях с приезжими, но, при этом, держать непробиваемую дистанцию, необходимую для самосохранения.







Посмотреть на Яндекс.Фотках