"Венеция. Живопись века Просвещения" Елены Федотовой
С этой книги, подаренной мне отцом семь лет назад в январе, собственно, и началось моё увлечение Венецией – с изучением многих альбомов и книг, исторических, этнографических и искусствоведческих подробностей, увенчавшееся, не побоюсь этого слова, месячной поездкой в Светлейшую.

Видимо, где-то внутри перемкнуло, сдетонировало, вот увлечение и стало нарастать как ком, охватывая всё новые и новые территории знания, отнимая всё больше и больше времени (даже приблизительно не смогу подсчитать сколько времени я провёл на всевозможных туристических и фотографических форумах и сайтах), пока не разрешилось замечательной поездкой.

Отец мой оказался провидцем, надписав этот альбом с подробным искусствоведческим текстом Елены Федотовой (по сути, издание это – искусствоведческая монография, полиграфически роскошно изданная, «наука с картинками») четверостишьём:

Диме! Который у Пьяцца Сан-Марко
Кормил с ладони голубей
И на венецианском перекрёстке
С мечтою встретился своей…

Классическая по чёткости и прямолинейности, история о том, как увлечение книгой выливается во что-то реально ощутимое; в то, как знание толкает нас на действие.

В чём, конечно, немаловажная заслуга автора книги и издательства, всех его редакторов, собравших превосходный «иллюстративный ряд» и сверставший его так, как надо – с постоянными забеганиями вперёд или отставаниями репродукций от текста, из-за чего книга постоянно листается, вертится, срастаясь с читателем ещё больше.




«Венецианская живопись под новогодней елкой» на Яндекс.Фотках

Надо сказать, что кайфушечку эту я разглядел и оценил не сразу, но спустя несколько лет после папиного подарка: несколько сезонов альбом лежал у меня на полке, выжидая «правильного» момента.

Я люблю, время от времени, делая паузы в занятиях, разглядывать художественные альбомы и монографии – они меня вдохновляют на новые стилистические и сюжетные повороты; к тому же, листая лощёные страницы, порой, едва ли не механически, думаешь свою думу, не отвлекаясь на слова сопровождения: картинки же можно смотреть примерно так же, как слушаешь ненавязчивую музыку – фоном.

Ещё я люблю Тьеполо.
Для меня ценность этой книги долгое время стояла в отдельной главе, посвящённой творчеству как отца, так – что ещё большая редкость, и сына.

Тьеполовские фрески любят использовать в качестве украшений и заставок, но внятного описания «метода» (биографии, соединённой с эволюцией) я не встречал – обычно Тьеполо оставляют на «закуску», завершая им описание истории классического венецианского искусства.

Такова, вероятно, судьба любого богатого на имена течения – в искусстве или в жизни: вся «слава» и всё внимание достаётся лишь «первым номерам», которые только и могут быть запомнены «среднестатистическим потребителем» (тут же всё как в «Оскаре»: одна номинация – одно имя), остальное ищите петитом в примечаниях или отдельных, узкоспециальных исследованиях (понятно, что на русском их не так чтобы много и выходят они не слишком часто).

Вспомнил!
Отмотаю плёнку ещё на пару лет назад: структурой небес в плафонах Тьеполо я заинтересовался после того, как по наводке Марата Гельмана попал в Волгоград и там меня поразили барочные совершенно росписи потолков на железнодорожном вокзале.
Я бы для них отдельный музей построил.

После этого, примерно через год, я попал в Чердачинский академический театр оперы и балета на Вагнера, в который ходил с раннего детства, но росписи которого, выполненные А. Дейнекой, совершенно вылетели у меня из головы.

В Эрмитаже мы обсуждали эти композиции с Аркадием Ипполитовым, я даже залезал в интернет, чтобы найти фотографии этих росписей (всегда интересно наблюдать за тем, как разные стили и жанры мутируют во что-то невообразимое – а советское барокко позволяет это наблюдать в таких, подчас, извращённых формах, что грех не воспользоваться).

Вернувшись в Чердачинск, я решил перепроверить некоторые свои формулировки, неожиданно выпрыгнувшие из меня в разговоре с Ипполитовым, насколько они искусствоведчески правоверны, вот и потянулся за исследованием Елены Федотовой.

Вот и завертелась интеллектуальная метель с её непредсказуемым выхлопом и осадками, ведь Венеция для нас – это же, прежде всего, праздничная венецианская живопись!

Углубляясь в «Живопись века Просвещения» я постоянно делал какие-то открытия, то припадая к развернутому описанию жизни и творчества Пьетро Лонги, о котором прочитал у кого-то ещё, а то смакуя предромантическую меланхолию руин на пейзажах братьев Гварди, которым Федотова (и, соответственно, щедрое на репродукции издательство) уделило отдельную главу.

Однако, подлинную ценность и даже новаторство автора я оценил в полной мере когда «увлечение Венецией» (сложно его разделить на составляющие, Венеция и есть идеальный пример вагнеровского синтетического и синкретического гезамткунстверка (если выразиться более современно – инвайромента, то есть, тотальной инсталляции) накрыло меня окончательно, бесповоротно и с головой.

Ибо все (особенно искусствоведческие) издания рассказывают, в основном, о гениях Ренессанса – «большой стиль» всех этих штудий больше всего любит «истоки», а не «последышей» и «окончания», вот почему я теперь об отце и братьях Беллини, Карпаччо, Джорджоне и, особенно, Тициане знаю гораздо больше, чем о Веронезе и Тинторетто, не говоря уже о гораздо более поздних мастерах, типа Тьеполо.

О «виртуозах» (официальное название направления, последовавшее вслед за маньеризмом) Себастьяне Риччи или Джованни Баттиста Пьяццетте, которых в церквях Венеции нереально много (примерно столько же, сколько Тинторетто, но без аффектации последнего) найти что-нибудь по-русски существенное (и, при этом, не пересушенное узкоспециальное из искусствоведческого сборника) вряд ли возможно.

Федотова пишет не только о них, но так же о второстепенных-третьестепенных портретистах и пейзажистах – про тех, на кого обычно вообще не обращаешь внимания, пробегая в музее (и, тем более, в городе) мимо.

Монография, посвящённая живописи XVIII века, хотя и вписанной в более широкий интеллектуальный контекст, собирает в себе квинтэссенцию того самого изысканного и утончённого «венецианского стиля», который всех нас так сильно привлекает.


Ибо смычка эта маньеризма и барокко, постепенно переходящих к классицизму и приводящих восприятие к чуть отсроченному романтизму – самое «свежее» и самое заметное из влияний, сформировавших окончательный (и, как бы окаменевший) облик города.

Собственно, Венеция, какой мы её знаем (точнее, представляем) и есть город XVIII века, вместившего в себя, в том числе, и все «последние» (самые кардинальные) наполеоновские изменения.
Елена Федотова (как все её предшественники и коллеги) пишет об «упадке и закате», последнем выбросе художественного гения, символом которых и оказывается искусство Тьеполо.

Мне же кажется, что никакого особенного декаданса в XVIII веке Венеция не переживала.

Да, она утратила независимость и мощь, причём как экономическую, так и культурную, почти мгновенно состарившись до положения престарелой Греты Гарбо в ванне с пеной, но вот что важно – искусство «века Просвещения» оказалось настолько <уникально> убедительным (всеобъемлющим, всеохватным, бездонным), что оно, с этими своими бесконечными небесами, грандиозными плафонами и лазурью, расширяющей пространство в промельках окон, колонн и прочего архитектурного антуража, словно бы позволило «утечь» Венеции вслед за собой.

Раствориться в «зазеркалье» с «другой» стороны.

Унестись в никуда, оставив роскошные следы: в Галерее Академии есть эскиз Тьеполо-старшего к фреске «Перенесение святого домика Марии в Лорето», предназначавшейся для церкви Санта-Мария дельи Скальци, но символически погибшей (в 1915 году).

В нём домик Марии, внезапно став невесомым, взмывает, окружённый ангельской мельтешней, под самые что ни на есть небеса: из разреженно голубого к песчано-плотному - Тьеполо-старший фиксирует как раз момент перехода домика в «верхние слои атмосферы».

К тому самому состоянию, которое возникает если дотянуться до горизонта и суметь заглянуть за его край.

В этом, кстати, для него, венецианца, нет ничего необычного – ведь небо здесь устроено <структурировано> примерно так же, как и лагуна с её плюшевыми островами, тающими в тумане и узкими краями из песочного теста, за которыми, вот уж точно, начинается закрытый космос.