Письма Пушкина 1831 - 1837
Второй том пушкинских писем обещает большую (адресную и сюжетную) цельность. Затакт – смерть Дельвига, дальше же, единым нарративным куском, командировка вслед за пугачёвскими материалами (письма Наталье Николаевне), затем журнальные хлопоты да заботы «организационного характера», которые сменяются дуэльной историей, а это значит, что до конца уже недалеко. До полной гибели всерьёз.

Вот без метафор: Пушкин словно бы чувствует близость финала (хотя и продолжает строить планы на зиму и на весь будущий год, который «будет лучше, надеюсь», торопится сделать как можно больше.

Письма становятся всё короче и быстрее, пока не превращаются в записки. Едва ли не в телеграммы.

Физически ощущаешь, как петля (цензура и контроль «вышестоящих организаций» - писем к Бенкендорфу всё больше и больше, хроническое безденежье, нарастающие долги и попытки найти удобоваримые способы разрубить ситуацию) сужается, оставляя всё меньше и меньше жизненного пространства.

Письма «семейного» Пушкина чётко разделяют «литературу» и «жизнь» и не уже более такого смешения, как раньше, когда дела и дружбы шли рука об руку: вот целиком письмо Вяземскому от 19 января 1931 года:

«Вчера получили мы горестное известие из Петербурга – Дельвиг умер гнилою горячкой. Сегодня еду к Салтыкову, он вероятно уже всё знает. Оставь «Адольфа» у меня – на днях перешлю тебе нужные замечания».

Кровавая Мэри, налитая в стакан точно по ножу, разделяется с устрашающей чёткостью на сукровицу и то, что выпадает в осадок.




«Книги олимпийского времени» на Яндекс.Фотках

Письма Наталье Николаевне – ядро и всё цементирующий центр; точно до этого жизнь Александра Сергеевича неприкаянно болталась из стороны в сторону, пока не приобрела законченно гармоничный вид.

Тут достаточно сравнить одно из самых длинных пушкинских писем (24.09.1820 из Кишинёва), в которых АС описывает брату Льву свою двухмесячную поездку по Кавказу (комментарий И. Семёнко гласит: «...настоящее письмо представляет собой образец литературного письма в жанре писем-«путешествий») с путевыми письмами «женке».

Письмо брату более литературное, детальное, овнешнённое, полуфабрикат травелога; почти журнальная публикация; эпистолярные сношения с НН какой бы то ни было дистанции, дистанцированности лишены.

Из-за чего они менее богаты на потенциальные выписки и, в основном, буксуют на месте, не особенно развиваясь (чувства АС к НН оказываются неизменными, исполненными последней полноты – какое уж тут развитие?! Ангел и всё тут), но что в письмах важнее – живая жизнь или досужая читательская пожива?

Это ж, всё-таки, письма, а не обелиск. XVIII век и барокко с просвещением закончились, начался «век железный»; правила меняются.

«Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не даёшь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это её дело, и тут одно неприятно: тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так что мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни. Я пишу тебе, не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет…» (из Спб в Ярополец от 18.05.1834)

Собственно, поэтому деление писем (а, значит, и всей жизни) АС на две неравные части именно по этому поводу (неженат/женат) кажется единственно верным, ибо как сказано 10.02.1831-го года в письме Кривцову (в оригинале фраза эта написана по-французски), «Счастье можно найти лишь на проторённых дорогах».

Тут нужно сделать отступление в сторону, чтобы оформить важное методологическое допущение: у Пушкина нет возраста. Точнее, наше восприятие его писем не имеет «возрастных ограничений». Касается ли это начала первого эпистолярного тома (ссыльного, да и даже лицейского) или умудрённой зрелости. Пушкин даётся нам весь сразу, когда биография целиком просматривается из любой точки. В перспективе и в конечной (точнее, бесконечной) данности. Вероятно, поэтому возраст Пушкина совпадает и, возможно, всегда будет совпадать с твоим собственным возрастом. А сказанное в определённом настроении и по конкретному поводу облекаться в отливающую золотом цитату. Проблеском абсолютной истины. Абсолюта. Приходиться бороться с желанием полностью подстроиться под строй пушкинской, «на века», формулировки. Тем не менее, скорость пушкинского сообщения столь велика (и универсальна), что до сих пор подходит к реалиям и нынешних, постиндустриальных времён.

Разумеется, вся пушкинская переписка, точно капиллярами, проникнута самыми разными темами и лейтмотивами, черпать, не исчерпать, да так никогда целиком и не выпить.

Чем, собственно, учёные вот уже ни одно поколение кормятся.

Взять хотя бы (первое, что в глаза бросилось) любовь к слову «брюхо», означающего сначала ничем не сдерживаемое, по природе своей животное (то есть, физиологическое) желание («мне брюхом хочется театра» или брюхом хочется <нутром?> увидеться с кем-нибудь из друзей), затем плавно переходящее в постоянные вопросы жене: брюхата ли?

…чтобы в последний раз возникнуть в медицинском заключении о причинах смерти…

Письма Пушкина, однако, вполне подходят и для обезжиренного вечернего предсонного чтения: универсальность – она же ещё и про эту возможность использовать любому и по любому поводу. Да даже и без повода.

Берёшь – и устраиваешь внутри собственной жизни наисвежайшее завихрение; точно на халяву подключаясь к чужому, высокоскоростному интернету.

Вносишь разнообразие без какого бы то внешнего шума, имманентным возмущением собственной геомагнитности.







Выписки из писем Пушкина: http://paslen.livejournal.com/1792126.html
Письма Пушкина 1815 - 1830: http://paslen.livejournal.com/1789829.html