Дело о бальзаме "Золотая лета" (1)
Дело в том, что днём здесь чрезвычайное солнце и тогда кажется, что время замирает, таким образом замирает, что даже звуки кажутся глуше; но только до той поры замирает, пока солнце не закатится, тогда снова отпустит, приспустит как с горки, уступая место осени. В последний вечер в Алма-Ате шёл теплый дождь (на фоне тёплого ветра), так что почти по-летнему (можно и без зонта), почти по-семейному.
Здесь всё ещё осень и ежедневная перемена климата, очень жарко или очень ветрено, промозгло или жарко – хоть кожу снимай. Алма-Ата больше чем на яблоко похожа на айву (фонетически) или же на непредсказуемую внутри хурму с косточками-лодочками. Если бы не дождь, прибивший к асфальту туман, был бы смог – частный сектор уже давно перешёл на зимнюю форму одежды; из-за чего по вечерам над ресторанами, целые районы-микрорайоны обволакивают тени прошлого. Закрыть глаза – что в Петербург Достоевского попасть. И, конечно, горы, острые заснеженные пики, на фоне фона коих живёт город и странно их не замечать, но никто не замечает, только из гостиницы, если вечером выключить в номере «Алии» свет видна мощь и угрюмость. А казалось бы – подобное обрамление должно коренным образом менять. Но не меняет.
Особенно это заметно на дорогах, движение безумное, хаотичное, непредсказуемое. Ержан спрашивает: «А что, в Москве не так?» Опять эта Москва! Конечно, не так, такого я не видел даже в Стамбуле – в Стамбуле меньше экс-советских, этим ничего не страшно и не жалко кроме самих себя. Вот в чём выражается восточный человек – его рефлексия направлена только внутрь себя; всё, что находится за его непосредственными пределами не учитывается, погружённое в толщу тотальной неразличимости оттенков. Дом-оболочка, с которым сливаешься улиткой и всё остальное, что вовне. Внешнее тешит до известного предела, дальше локтя не шагнёшь или колена. Всё это умножается на кровность и вписанность в пейзаж.
Любопытные и чёрствые как дети (в каждой мине), добродушные, обязательно заглядывающие в купе (если выпало пройти мимо), не подозревающие о существовании прайвеси. Если начинаешь выставлять границы, то непонятно понимают ли, но на всякий случай обижаются. Пытаются обидеться.
Впрочем, про дождь важнее. Дождь, изменивший город в окне Лёшиного джипа, до неузнаваемости. И сам Алексей, долго и подробно и с любовью в голосе рассказывающий и про город и про страну, но уставший после клуба – кафе – ресторана, к пятому часу утра превращающийся в заложника этого города и этой страны. Перед самым рассветом зашли в нефастфудный фастфуд местного происхождения, пьяные гопники за столом, пытающееся привязаться – в течении минуты-двух исполнившие всю гамму чувств от братания с братанами и поздравления с праздником (каким? Днём студента что ли? Так он к пяти утра прошёл, им что, не сказали?) до невнятных угроз. А всё потому что водку тут пьют как воду хотя вряд ли кто-нибудь способен запивать воду персиковым соком.