Дело о Триумфе (4)
Дело в том, что в культуре последнего времени каким-то странным образом утверждается новая система ценностей: важнейшим для нас отныне является не кино, но изобразительное искусство.
С кино в России как с футболом: он, вроде, есть, но смотреть страшно. Литература, из века в век вытягивавшая общество, погрязла в межсобойчиках и узко цеховых играх. Серьеза в ней мало, зато много жанра, который только прикидывается изящной словесностью, таковой не являясь.
Во всех видах творческой активности многое построено на подменах и медийной активности. Первородство отступает и съёживается. Особенно если не попадает в телевизор.
А вот с изо все обстоит прямо противоположным образом – в телевизоре актуальных и хороших художников жалуют мало, зато там, где необходимы настоящие творческие усилия зовут именно их.
Кажется, не один вид искусства не представляет сейчас Россию так полно, подробно и разнообразно как contemporary art. Отечественный шоу-бизнес способен выиграть разве что «Евровидение», про то, чтобы тягаться с Голливудом речи и вовсе не идёт. Русский балет существует, в основном, переделками и архивами, опера натужно осваивает зады авангардных западных постановок и только изобразительное искусство способно представлять страну на должном уровне – как великую державу с великим искусством.
Многие из отечественных мастеров уже давно вошли в элиту мировой арт-сцены, являясь полноправными участниками самых престижных биеннале и арт-ярмарок, выставок и аукционов, становясь ненадуманными законодателями современных стилей.
Эта новая интернациональность стирает границы и засыпает рвы между русским искусством и мировым. Вчера, к примеру, зашел в музей современного искусства Игоря Маркина и порадовался, что в экспозиции его появилась первая западная работа – фотографический триптих Мэтью Барни. Хотя, с другой стороны, работу Барни окружала фотоинсталляция классика мирового фото Бориса Михайлова, давно живущего в Германии и два небольших объекта Ильи Кабакова, которого русским художником, постоянно проживающем в Нью-Йорке, назвать уже сложно.
Нынешние художники и скульпторы, акционисты и мастера инсталляций, видеохудожники и кураторы (лучших из которых тоже ведь можно приравнять к художникам) занимаются выработкой новых языков (причем не только пластических), именно здесь сегодня находится передовая художественного поиска, лабораторная зона, опережающая общее духовное развитие в смежных областях на много-много кругов вперед.
Именно с этим, возможно, связаны многочисленные скандалы и конфликты, постоянно возникающие в связи с теми или иными выставками и кураторскими проектами. Новый язык непривычен и радикален, подчас общество не готово к разговору на равных, без разжевывания и сюсюканья, отчего и относится с подозрением к всевозможной «мазне», выставленной в галереях.
Однако, если внимательно следить за культурными процессами, становится очевидным: настоящие (а не спровоцированные медиа и раздутыми пиар-бюджетами) конфликты возникают именно в арт-среде – самой, казалось бы, эзотеричной и оторванной от народа. Когда именно элитарное искусство становится подлинно народным, а салонные пересмешники неожиданным выступают в роли новых передвижников.
Я помню галерейную жизнь 80-х и 90-х годов, когда даже самые выдающиеся акции Олега Кулика или Александра Бренера могли собрать не больше полутора сотен зрителей. Личным потрясением для меня стала последняя «ночь музеев», когда на Винзаводе было не протолкнуться как на какой-нибудь первомайской демонстрации.
Галереи и территория «Винзавода» бурлила и пенилась в полузабытой ажитации причастности к прекрасному; к истории, свершающейся на наших глазах. Идеи современного искусства овладели массами и стали (становятся) серьезной силой – уже даже не только культурной, но и общественной.
Дело даже не в том, что в изобразительном искусстве сложнее имитировать подлинность (хотя спекуляций предостаточно). И даже не в том, что таково основное движение культурного маятника, ныне качнувшегося от букв в сторону знаков, чистой визуальности.
Просто современное искусство – это не только интересно и смешно, изысканно и изящно, но ещё и очень живо. Буквально ведь почти живее всех живых.