Внешняя река
Это только мне кажется или кто-то чувствует схожим образом: нынешний культурный процесс более не является универсальным и всеобъемлющим? То есть, им одним, поставляющим актуальную, только что сварганенную продукцию, питаться невозможно - это всё равно как одними чипсами питаться или одним кетчупом.
Раньше было не так, раньше было иначе. Раньше деревья были большими и, например, читая ежемесячную журнальную прозу, ты как бы автоматически подключался к традиции и многопудью наработок предшественников, очень легко было простроить контекст, вписать в него то или иное произведение, закрепив его, таким образом, в пазах.
Ныне контекст устраивается иным образом - он закрепляется в синхронии времени и места, в конкретной раме конкретного окружения; он не то, чтобы более лёгкий, или, там полый, но он иначе работает на восприятие, по-вампирски требующее большей интеллектуальной достройки, он только кажется более экстравертным, хотя, на самом деле, он ещё более интровертен и аутичен, чем раньше.
Ну, а как - порвалась связь времён и всё такое...


Дело здесь, возможно, в том, что Большой Стиль (большой нарратив) сам по себе являлся мощной рекой, способной подхватить любую щепку. Но ведь сегодняшние творцы тоже не игнорят работу с традицией, более того, кажется, только тем и занимаются, что выясняют отношения с отцами и дедами, отвоёвывая последние крохи гуманитарного пространства.
Тем не менее, электрическая цепочка так и не замыкается, искра не проскакивает, чипсы съедаются в сухомятку - идёшь ли ты в театр или открываешь книгу букеровского лауреата.
У этих артефактов точно нет чётко очерченных границ, они не начинаются вместе с началом и не заканчиваются в финале, но вибрируют и мерцают, несмотря на то, что именно чётко очерченные границы бытования сближают нынешние артефакты с ресторанными блюдами - красиво изложенные на квадратной и белой фарфоровой тарелке они менее всего стремятся к насыщению едока. И вот ты помаешься, вокруг этой красоты, потом придёшь домой и отломишь руками кусок хлеба с колбасой, завалившись с зачитанными рассказами Чеховым или письмами Сенеки.
Возможно, дело не в изменении химсостава художественных и культурных текстов, но и перемене температуры самой жизни, ставшей более быстрой, нервной и неровной. И если это так, то выход может быть только один - возникновение новых форм, идеально подходящих к текущей реальности; всё прочее - литература и прочие, до сих пор неустаканившиеся в этих вечных рамках формы, что ворочаются, птицей в гнезде и никак не могут найти себе комфортного существования, когда бы ни одна мышца не затекала, но текла бы из вечности в вечность, мимо берега, на котором тебе тепло и скучно.