Омерзительное похмельное существование, корчащееся на фоне чернушно прописанных декораций. Общага, рынок, умирающая деревня, неухоженные квартиры, неумытые люди. Речь, состоящая из мата и междометий. Читать это трудно, неприятно, тяжело. Неинтересно, в конце концов: зачем тыкать читателя лицом в грязь, ее за окном и так выше крыши?

Между тем Роман Сенчин, кажется, именно на такой чернухе и специализируется. Его дебютный рассказ "Афинские ночи" ("Знамя", 2000, #7), примерно про все то же самое, вызвал у нашей прогрессивной критики нечто вроде маленькой сенсации. Отчего-то любит наша демократическая общественность, окопавшаяся в толстых журналах, такие беспросветные, никуда и ни к чему не ведущие тексты, олицетворяющие для литературного истеблишмента связь с народом, извечную интеллигентскую вину перед ним, богоносцем.



Да только дело в том, что Сенчин окунает читателя не в мерзость повсеместно заброшенной жизни, а в свои собственные тупики. В собственное дерьмо. Мы все в этом мире обитаем, этим воздухом дышим, по этим улицам ходим. Все Бога забыли. Только это не отменяет ответственности за себя, свой быт, свой моральный облик. Я тоже в провинциальном городе живу, в драматическом театре завлитствую, но изображаться жертвой обстоятельств никогда не стану. Мне и мысль-то такая в голову не придет. А если возникнет необходимость задуматься о конченом мире нашем, оставленном высшим смыслом, я В.Сорокина почитаю, у него вся эта позаброшенность и этически, и эстетически оправдана.