"Therefore to you my thanks, O throne,
O thousandfold and frozen folk,
For whose cold frenzies all your own
The Battle of the Rivers broke;

Who have no faith a man could mourn.
Nor freedom any man desires;
But in a new clean light of scorn
Close up my quarrel with my sires;

Who bring my English heart to me,
Who mend me like a broken toy;
Till I can see you fight and flee,
And laugh as if I were a boy."

What will there be to remember
Of us in the days to be?
Whose faith was a trodden ember
And even our doubt not free;
Parliaments built of paper,
And the soft swords of gold
That twist like a waxen taper
In the weak aggressor's hold;

G.K. Chesterton THE MARCH OF THE BLACK MOUNTAIN 1913

В судебные учреждения евреи не обращались, но недавно [вскоре после назначения судьей Врангеля-старшего -- Ю. Ф.] все вдруг изменилось. Я рассказал раввину об этом явлении, которое казалось мне совершенно непонятным.


- Я постараюсь ответить на ваш вопрос. Знаете ли вы, что такое кагал? - спросил он меня.


- Знаю, и знаю даже по собственному опыту, - сказал я и рассказал раввину следующее. Когда я приехал в Вильно, мне нужна была пара брюк. Во всех магазинах, куда я заходил, мне предлагали готовые брюки, но никто не соглашался сшить мне их на заказ. Я рассказал об этом Янкелевне, и через час появился портной и сшил мне как раз то, что мне было нужно. Оказалось, что, когда я приехал, «на меня» в кагале провели аукцион и я выпал именно этому портному.


- Ну так вот, - сказал раввин, - евреи всегда обращались к кагалу в поисках справедливости. Это происходило не из принципа, а по религиозным причинам и еще потому, что в русском суде еврею искать справедливости было невозможно. Но как только евреи убедились, что новые судьи судят по совести, они стали обращаться к ним.

Об этом разговоре я рассказывал впоследствии много раз тем господам, которые хотели "обезвредить вредные привилегии евреев". Но меня никто не хотел слушать. Наше правительство, равно в еврейском вопросе и в печально известных случаях "русификации", поступало так, как поступать не следовало. Оно не привлекало людей на окраинах к России, но отталкивало их. Что евреи в России зло, отрицать не стану, но это зло было создано прежде всего нашими собственными руками. Поставьте какое угодно племя в такое положение, когда у него будет выбор умереть с голода или содрать кожу со своего ближнего, и оно предпочтет последнее. Закон о еврейской черте оседлости и остальные еврейские законы не оставляют им другого выбора. Наши специалисты по еврейскому вопросу делают свои заключения о евреях на основании своего знакомства с богатыми евреями, в основном с теми, кому они должны деньги и не вернули долг. Я бы порекомендовал им ближе познакомиться с теми условиями, в которых живут 99% евреев."

Однажды, когда мы шли с профессором клиники «Шарите» по широкому и хорошо освещенному коридору, на одной стороне которого были расположены и палаты, и общие комнаты для пациентов, мы заговорили о независимости мысли от окружающей среды и о том, насколько среда отражается на мыслях. Гризингер сказал нам:

- Мысль больного человека отражается на его внешности… - но в это время из общей комнаты для больных вышло несколько человек, и Гризингер поспешил к ним, не закончив фразы.

- Господа, - сказал один из аспирантов, - пока профессор беседует со своими пациентами, почему бы нам не попробовать определить их заболевание, согласно их внешности. Я начну… Вот этот вот страдает меланхолией…

Когда Гризингер вернулся, мы попросили его проверить наши наблюдения. Он согласился, но сказал, что хочет закончить свою прерванную мысль.

- Я сказал, что состояние сознания больного человека всегда отражается в его внешности, так? Так вот продолжаю. Такое понимание на самом деле ужасно грубый предрассудок, родившийся из предрассудков здоровых людей. Но теперь скажите мне, к какому заключению вы пришли по поводу этих людей.

Мы сказали.

Гризингер улыбнулся.

- Люди, с которыми я разговаривал, не пациенты этого заведения, это группа довольно известных писателей, которым я показывал лечебницу. Человек, которого вы определили как меланхолика, - автор юмористических произведений Хенреди, но, что еще более странно, эти наблюдательные люди, посмотрев на вас всех, сказали, что вот эти душевнобольные люди выглядят совершенно ужасно, и очень вам всем посочувствовали.

Знаменитый психиатр профессор Гризингер, которого я часто
встречал у моего друга профессора экономики Дюринга,
впоследствии знаменитого философа, разрешил мне посещать
его лекции, хотя я и не был студентом медицины. Особенно
интересными были те, на которых он говорил о сумасшедших.
Одним из них был американский полковник, убежденный в том,
что он великий изобретатель. Как человека, не представлявшего
опасности для общества, его выпускали погулять из клиники
"Шарите", и он начал заходить ко мне в гости. Он говорил
часами о своих изобретениях, рисуя машины и записывая
химические формулы, в которых я ничего не понимал. Он
особенно утомлял и раздражал меня разговорами о каком-то
взрывчатом веществе, эффективность которого якобы превышает
эффективность пороха. Динамит был изобретен только через
два года.

Спустя много лет, приводя в порядок свои бумаги, на каком-то
обрывке я обнаружил одну из написанных им формул. Так
получилось, что в это время ко мне зашел в гости профессор
химии Томского университета Рубалкин. Я показал ему
сохранившуюся запись:

-- Угадайте, что это такое?

Он глянул.

-- Тут и угадывать нечего, это формула динамита.

Я помню, как однажды в большой зале сестры поочередно читали вслух «Хижину дяди Тома» - книгу, которой все тогда увлекались. Слушателями были тетя Ехида и гувернантка; Зайка и я тоже слушали, но прячась в углу.

Большие возмущались рабовладельцами, которые продают и покупают людей, как скотину, плакали нал участью бедного Тома, удивлялись, как люди с нежным сердцем могут жить в этой бессердечной Америке.

- У нас тоже продают и покупают людей, - фистулой сказала Зайка.

- Что за глупости ты болтаешь? Откуда ты это взяла? - сердито спросила сестра.

- Продают, - упорно повторила Зайка.

- И бьют, - поддержал я Зайку.

- Перестань болтать вздор. Где ты видел, чтобы кого-нибудь били? Разве тебя когда-нибудь били?

- Нашего конюха Ивана высекли, а вчера отец…

- Как ты смеешь так говорить о своем отце, сморчок! - сказала тетя.

Видя, что я вызвал гнев тетушки, Зайка храбро бросилась мне на помощь:

- А разве папа не купил Калину?

- Это совсем другое дело. Папа его купил потому, что офицер был беден и ему были нужны деньги.

- Это неважно. Важно, что человека продали и купили, как и в Америке.

- Это ничего общего с Америкой не имеет, - сказала тетя.

- Имеет, имеет, - сказал я.

- Негров привезли издалека, их насильно оторвали от их любимой родины, а наши мужички русские, как и мы, - сказала старшая сестра.

- Моя дорогая, ты совершенно напрасно пытаешься объяснить этим бесстыдным детям то, что ясно, как божий день, - сказала тетя.

- Не отлынивайте, - сказал я. - А почему конюха высекли?

- Он заслужил. Но его наказали не из жестокости, как бедного Тома.

- А почему отец…

- Что?! Да как ты смеешь осуждать отца! - крикнула Ехида и встала. - И тебя за это нужно высечь. Я сейчас пойду к отцу…

- Оставьте, тетя, - сказала Вера, - а вы - марш в детскую в угол.

Так мы и не узнали конца истории бедного Тома, которого нам так было жалко. Зато мы были наказаны за правду.