Below are the most recent 25 friends' journal entries.

[ << Previous 25 ]

Tuesday, May 26th, 2026
rex_weblen	5:38p	Album: Four Sail Artist: Love Release date:1969 Genre:: Psychedelic Rock Scene: Los Angeles Album: Out Here Artist: Love Release date: 1969 Genre: Psychedelic Rock Scene: Los Angeles The album "Forever Changing" by the band "Love" is probably one of the best psychedelic rock album of all time. Clearly it overshadows further output of this band. But as hyperion mentioned the next album "Four Sail" is also pretty dope. The title of this album clearly says "for sale" and the album's cover depicts band members dressed as cowboys. This can be a clever comment on the proliferation of country rock cancer in the Laurel Canyon valley. Or maybe "Love" just tried to cash in on the pandemic I'm not sore. Nevertheless the album still dominated by the signature psychedelic sound and even the song "Siniging Cowboy" is not what you expect. Next album is "Out Here". It has awesome cover and a few great songs, for example "I'm Down". But it also has a couple annoying songs with Arthur Lee doing Elvis-style vocals. "Discharged" is a funny antiwar satirical song. Current Mood: sick Current Music: Love - Four Sail (45 Comments |Comment on this)
tiphareth	12:10a	беспощадный зловещий полигон Посадили Андрея Дымова https://t.me/t_invariant/2830 за донаты ФБК. Математик из матфака Вышки и из Стекловки, вроде бы весьма хороший (я уже свалил, когда его приняли, и не помню, встречался ли, но коллеги его дико хвалили, особенно хвалил Саша Б.) https://www.hse.ru/org/persons/158485745/ https://www.mathnet.ru/person32257 https://new.ras.ru/press-center/slozhnye-matematicheskie-zadachi-mozhno-reshat-krasivo/ https://math.hse.ru/news/714252276.html https://scholar.google.com/citations?user=jCw6mZoAAAAJ Студент Куксина, медалист РАН с премией для молодых ученых. Премия РАН премией РАН, но Дымову-то свалить было довольно просто. Это, конечно, лотерея, посадят не посадят, и шансы пострадать тут сравнимые с подохнуть в аварии. Но на матфаке Вышки это уже вторая посадка за полгода (в октябре пострадал магистрант Леонид Кац, которому теперь лепят измену родине, типа 25 лет). 3,5 года математику за донат ФБК. Сегодня Зюзинский районный суд вынес приговор доценту факультета математики НИУ ВШЭ Андрею Дымову. Карточка судебного дела есть на сайте Мосгорсуда. "Забирали его месяц назад показательно. Люди в масках выломали дверь в его квартиру. Потом отпустили на какое-то время и вот сегодня приговор, пока подробностей очень мало", - рассказал T-invariant человек, знакомый с обстоятельствами преследования Дымова. Приговор вынесен по статье Ст. 282.3, Ч. 1 (финансирование экстремистской деятельности). Дымова арестовали в зале суда. Судя по странице математика на сайте НИУ ВШЭ, он работал в вузе с 2015 года и у него были все необходимые для успешной карьеры ученого заслуги в Высшей школе экономики. С 2018 года он ежегодно получал "надбавки за публикацию в международном рецензируемом научном издании", "надбавки за публикации в журнале из Списка А" и входил в число лучших преподавателей вуза. Также Андрей Дымов - старший научный сотрудник Математического института им. В.А. Стеклова РАН. В своем профайле на сайте Mathnet он указал в качестве своих своих основных научных тем - "неравновесную статистическую механику и теорию динамических систем". Незадолго до задержания Дымов выступал на научных конференциях, в том числе в Сибири. * * * Конечно, свалить это значит пострадать по деньгам (мне платят вдвое меньше тут, чем в сраной платили, а я далеко не в топе РФ по грантам и зарплатам для математиков) и по карьере (никаких больше премий РАН). Но я очень советую таки валить, потом поздно будет. Пока я еще жил в сраной, я постоянно приглашал моего коллегу в Вышку, а он всегда рассказывал анекдот: едет иностранец по улице в СССР, и внезапно въебашивает колесом в открытый канализационный люк. Пока машину реанимируют, он спрашивает коллегу из СССР, а почему вокруг канализационного люка не поставили красные флажки, как у них всегда делают. Тот отвечает, а ты в аэропорту был? Был. Красные флаги видел? Видел. Ну вот. Летов про это говно исчерпывающе высказался. У нас еще году в 86-ом была отличная песня про это - "Волна Патриотизма". Чем дальше живу, тем больше убеждаюсь, что в нашей стране ничего не меняется и никогда не изменится. Сколько себя помню, всегда существовали массовые так называемые "патриотические" движения, объединяющие отборную воинствующую сволочь. Раньше это были комсомольцы, любера, затем различные народно-патриотические движения типа общества "Память". Сейчас это скинхеды, всяческие "Идущие вместе"... Для всех же остальных в нашей стране единственно возможное состояние - это чемоданное. Здесь нельзя жить. Здесь можно только воевать, болеть, выживать, куда-то пробиваться с боями и потерями. Здесь нет завтрашнего дня. В любой момент тебя могут избить, ограбить, выкинуть в окно электрички инструменты... Издать какой-нибудь новый закон - и лишить тебя всего. В любой момент могут посадить, да и вообще убить без суда и следствия. Отсюда в умах постоянно рождаются всевозможные замыслы глобального переустройства вселенной, диковинные сектантства, апологии самоубийства и тому подобное. Все мысли направлены не на то, чтобы спокойно, жить и что-то планомерно делать, а чтобы как-нибудь лихо отсюда сдристнуть, либо за рубеж, либо в тайгу или какой-нибудь скит, или на тот свет, или вообще в другое измерение. Наша страна - это беспощадный зловещий полигон. Раз уж здесь очутился, изволь принимать правила игры... Если не сломаешься - ты герой на все времена, а если не вышло - то тебя и нет и не было никогда... * * * Только сейчас "патриотические движения" это не скинхеды, а ФСБ и прочие siloviki, и у них вся власть пиздить, грабить и убивать людишек невозбранно, никакой управы на них нет и не будет. Привет Current Mood: sick Current Music: АДАПТАЦИЯ - "За измену Родине", Москва, клуб "Демократия", 26.03.2011 (177 Comments |Comment on this)
Sunday, May 24th, 2026
rex_weblen	7:40p	Тайны замка Моргендау: глава 10 >Глоаминг и Мурта, сбежав из горящего арсенала, находят лазарет. Глоаминг хладнокровно убивает целителя мечом — своё первое убийство без Корроу. На койке они обнаруживают коменданта, который после передозировки фейской пылью впал в детское состояние и принимает Глоаминга за «мамочку», а Мурту — за «комнатную собачку Фу-Фу». Глоаминг использует это, обещая «забрать домой» в обмен на дорогу к Рогу Изобилия. В кормовой базе они сталкиваются с двумя мантикорами, выпущенными Корроу, но появляется Великий Ловчий и убивает обеих. Комендант на мгновение приходит в себя, узнаёт Глоаминга как нарушителя, но туман возвращается. Ловчий пытается атаковать коменданта, но его лапы проходят сквозь — комендант стал бесплотным. Мальчик играет с «кисой», а Глоаминг забирает Рог Изобилия с пьедестала. Корроу выходит из теней и ведёт их к остальным. В лежбище их ждут Пак и Айала. Деххеж мёртв — он держал дверь против стражи и монстров, его каменная форма треснула, но не разбилась. «Он умер стоя. Он умер, защищая нас.» Мурта говорит: «Гном был тёплым. Даже когда он был камнем. Он был тёплым.» Отряд покидает горящий Бейлтут. Глоаминг обещает вернуться за телом Деххежа. Внутри подземелья мальчик играет с кошкой, сделанной из голода, а гном лежит недвижимый, как камень, который он всегда любил. Тайны замка Моргендау: книга 1: В лесах глава 10: Великий Ловчий текст c иллюстрациями. Великий Ловчий видел не так, как видят смертные. Его мир не был миром света и тени, цвета и формы. Это был мир тепла — тепла и холода, медленного пульса крови и яркой вспышки жизни. Лес был гобеленом красных, и оранжевых, и жёлтых тонов, деревья слабо светились теплом своих соков, земля была прохладной и тёмной внизу. Ловчий бежал сквозь этот мир, как рыба сквозь воду. Его тело не издавало ни звука. Его проход не оставлял следа. Он был дырой в мире, пустотой в форме великого кота, и тепло леса обтекало его, не касаясь. Он охотился уже много часов. Запах его добычи был слабым, но упорным — след тепла, ведущий на север, к горе, к месту, где камень становился толще и жар земли поднимался сквозь скалу. Бейлтут. Ловчий не знал этого имени. Ему не нужно было знать. Ему нужно было только охотиться. Бастион явился в его зрении как масса холодного камня и горячих тел. Стены были прохладны, факелы теплы, стражи теплее — их тела пульсировали жаром жизни, яркие как угли в зрении Ловчего. Двое стражей стояли у ворот. Их копья были холодны. Их броня была холодна. Их сердца бились ровно, не подозревая. Ловчий убил первого стража одним взмахом когтя — размытое движение, что рассекло кожу, и плоть, и кость. Страж не закричал. Он просто упал, его тепловая сигнатура угасла, пока его кровь застаивалась на холодном камне. Второй страж обернулся. Его копьё поднялось. Его рот открылся, чтобы крикнуть. Челюсти Ловчего сомкнулись вокруг его головы. Тепло исчезло. Ловчий приблизился к воротам. Дерево было тёплым от факелов. Железо было холодным. Но Ловчему не нужно было открывать ворота. Ему не нужно было взбираться на стену. Он просто шагнул вперёд — и сквозь. Камень не оказал сопротивления. Он был холоден, плотен, но Ловчий не был сделан из плоти. Он был сделан из голода. А голод проходит сквозь всё. Внутри бастион был лабиринтом тёплых коридоров и ещё более тёплых тел. Ловчий следовал за теплом — не к самой большой группе, но к той, что пахла лунным светом и кровью. Арсенал был низкой каменной комнатой, освещённой единственным факелом. Стены были уставлены стойками с копьями, и мечами, и топорами, их металл холоден в зрении Ловчего. Пол был мокрым — от воды, от вина, от чего-то ещё. Две фигуры сидели привязанными к стульям в центре комнаты. Меньшая была красной — ярко-красной, горячей, её чешуя пульсировала теплом, не соответствующим её размеру. Её руки были связаны за спиной. Её хвост был примотан к ножке стула. Но её когти дымились. Большая была прохладнее — форма бледного тепла, как луна в летнюю ночь. Их лицо было мокрым от крови. Один глаз заплыл. Их рот висел открытым, дыхание поверхностно. Лейтенант стоял перед ними, спиной к двери, его тепловая сигнатура спокойна и нетороплива. Он держал пару железных плоскогубцев в одной руке. — Последний шанс, — сказал он. — Кто остальные? Где они сейчас? Связанная фигура — прохладная — не ответила. Лейтенант поднял плоскогубцы. Ловчий убил его первым. Он не растерзал его. Не разорвал на части. Он просто прошёл сквозь него — его тело протекло сквозь него, как дым сквозь решётку, — и когда он вышел с другой стороны, тепловая сигнатура лейтенанта мерцнула и погасла. Тот рухнул без звука. Плоскогубцы загремели о камень. Красная — малая — смотрела на Ловчего. Её глаза были широки. Её когти дымились быстрее теперь, верёвки на её запястьях начинали обугливаться. — Мурта не... не знает, что... что это, — прошептала она. — Но Мурта... не боится. Мурта... Она развела руки. Верёвки лопнули, дымясь, горя. Ловчий повернулся к ней. И Мурта закричала. Не в страхе. В ярости. Огонь извергся из её когтей — волна оранжевого, и золотого, и добела раскалённого бешенства, что захлестнула арсенал, воспламеняя стойки с оружием, деревянные стулья, тело лейтенанта. Факел замигал и погас. Комната наполнилась дымом и пламенем. Ловчий зашипел. Его мир тепла стал хаосом — слишком много света, слишком много тепла, слишком много перекрывающихся сигнатур. Он не мог видеть малую красную. Не мог видеть прохладную. Не мог видеть ничего, кроме огня. Он ударил вслепую, когти скребли камень, но не нашли ничего. Мурта уже была у стула Глоаминга, её горящие когти перерезали верёвки. — Мурта... помогает, — сказала она. — Мурта помогает тем... тем... что жжёт правильные вещи. Вещи, которые... которые нужно жечь. Глоаминг поднялся, шатаясь. Их лицо было маской крови. Одного зуба не хватало. Их левый глаз заплыл. Но они были живы. — Меч, — сказали они, указывая на упавший клинок лейтенанта. — Возьми его. Мурта подняла меч. Он был почти так же длинен, как она сама. Она держала его неловко, остриё волочилось по полу. — Мурта не... не знает, как... — Ты научишься. Они побежали. Позади них Ловчий рычал — сбитый с толку, разъярённый, слепой. Огонь распространялся. Коридоры бастиона были лабиринтом камня и тени. Глоаминг вёл, меч лейтенанта тяжёлый в их руке, их босые ступни беззвучны на холодном полу. Мурта следовала, меч волочился за ней, её чешуя всё ещё дымилась. Они миновали кладовые, и казармы, и кухни — все пустые, все тёмные. Стража была в другом месте — сражалась с монстрами, сражалась с огнём, сражалась с хаосом, который Корроу и остальные unleashed. — Куда мы... мы... идём? — прошептала Мурта. — Прочь, — сказал Глоаминг. — Куда угодно, лишь бы не здесь. Они завернули за угол и нашли дверь — деревянную, крашенную белым, с единственной свечой, горевшей в подсвечнике рядом с ней. Знак, вырезанный в камне над дверью, гласил: ЛАЗАРЕТ. Глоаминг толкнул дверь. Внутри была малая комната: две койки, стол с инструментами, шкаф с бинтами. Эльф в белом фартуке стоял у стола, его руки покрыты чем-то, что могло быть мазью, а могло быть кровью. Он обернулся, когда они вошли, его глаза расширились. — Нарушители...! Меч Глоаминга был быстрее. Они никогда раньше не убивали мечом. Ножом — да: рейнджера в вирдвуде, клинком Корроу в своей руке. Но это было иначе. Это была их собственная рука. Их собственный клинок. Сталь вошла меж рёбер целителя, и его крик умер в его горле, и его тепло — если借用ствовать язык Ловчего — мерцнуло и погасло. Он упал. Глоаминг вытащил меч. Их рука дрожала. — Мурта не... не знала... что Глоаминг умеет... — Я тоже не знал. Они повернулись к койкам. На второй койке лежал пациент — эльф в тонком белом халате, его запястья пристёгнуты к раме, его глаза широки и пристальны. Его лицо было измождённым, полым — лицо человека, который не спал и не ел как следует неделями. Его губы двигались беззвучно. Глоаминг узнал его. Комендант. — Мамочка, — прошептал он. Глоаминг моргнул. — Мамочка, — сказал он снова, громче. — Мамочка, ты пришла. Ты наконец пришла. — Он потянул свои путы. — Противный доктор-целитель был такой противный. Он тыкал в меня иголками. Он заставлял меня пить штуки, которые на вкус как... как... — Он содрогнулся. — Но ты прогнала его. Ты прогнала его навсегда. — Да, — сказал Глоаминг. Они не знали, что ещё сказать. — Я прогнал его. — Ты теперь заберёшь меня домой, мамочка? Мурта посмотрела на Глоаминга. Глоаминг посмотрел на коменданта. — Да, — сказали они. — Я заберу тебя домой. Но сперва — ты должен отвести меня кое-куда. — Куда, мамочка? — Туда, где хранят рог. Рог Изобилия. Глаза коменданта загорелись — детская радость на полом лице взрослого мужчины. — Рог! Да, да, да! Мамочка хочет рог! Я могу отвести мамочку к рогу! Там тепло. И там животные. Большие животные. Но они не кусают мамочку. Они кусают только плохих людей. — Он снова потянул свои путы. — Развяжи меня, мамочка. Развяжи меня, и я отведу тебя. Глоаминг посмотрел на Мурту. — Освободи его. Мурта подняла украденный меч. Её когти всё ещё дымились. Её глаза всё ещё были широки. — Мурта... попробует. Она опустила клинок на кожаные ремни. Они разошлись. Комендант сел, потирая запястья, ухмыляясь. — Спасибо, мамочка! Спасибо, Фу-Фу! Он спрыгнул с койки и побежал к двери, его босые ступни шлёпали по камню. — Сюда! Сюда! Рог — сюда! Глоаминг последовал. Мурта последовала. Позади них кровь целителя застаивалась на полу. Позади них, где-то в горящем арсенале, Великий Ловчий всё ещё рычал. Мальчик бежал по длинному каменному коридору, его босые ступни шлёпали по холодному полу. Он был взволнован. Он не был так взволнован уже очень, очень давно. — Сюда, мамочка! Сюда! Позади него мамочка следовала. Она была высокой и красивой, и её лицо было поранено — кто-то был жесток с ней, — но она всё равно была самой красивой мамочкой на всём белом свете. А за ней шла Фу-Фу, маленькая красная комнатная собачка, волоча большой меч и издавая цок-цок-цок своими коготками. — Фу-Фу очень храбрая, — сказал мальчик через плечо. — Фу-Фу хорошая собачка? — Фу-Фу — самая лучшая собачка, — сказала мамочка. Мальчик просиял. Коридор распахнулся в огромную пещеру — кормовую базу. Мальчик помнил это место. Не из своего детского дома, но из... откуда-то ещё. Откуда-то, о чём ему не нравилось вспоминать. Здесь были клетки. Большие клетки. А в клетках — животные. Большие животные. — Рог вон там, мамочка! — Мальчик указал на пьедестал в центре пещеры. На нём покоился изогнутый рог тусклой бронзы, тёплый и светящийся. — Это моя любимая игрушка. Он делает еду. Всякую еду. Хлеб, и мясо, и яблоки, и... Он остановился. Клетки были открыты. — Это неправильно, — сказал он. Его голос был другим теперь. Более плоским. Более старым. — Клетки не должны быть открыты. — Всё хорошо, — сказала мамочка. — Просто возьми рог. — Мантикоры, — сказал мальчик. — Они на свободе. Он мог видеть их теперь — две огромные тени во тьме, их глаза светились, их хвосты ощетинились шипами. Они должны были быть в клетках. Они должны были быть заперты. Кто открыл их? Мантикоры атаковали. Мальчик закричал. — Мамочка! Но мамочка не смотрела на него. Она смотрела на рог. А Фу-Фу рычала, её маленькое красное тело ощетинилось, дым поднимался от её когтей. А затем — что-то ещё. Что-то чёрное. Что-то, что не было мантикорой. Что-то, что двигалось сквозь тьму, как дыра в мире. — Страшная киса, — прошептал мальчик. Великий Ловчий прыгнул. Он прыгнул не на мальчика. Он прыгнул не на мамочку или Фу-Фу. Он прыгнул на ближайшую мантикору — размытое пятно черноты, и тени, и голода, — и мантикора умерла. Не медленно. Не мягко. Она просто... остановилась. Её тепло погасло. Её тело упало. Вторая мантикора повернулась бежать. Ловчий был быстрее. Он был на спине твари прежде, чем та сделала три шага, а затем были кровь, и крик, и звук ломающихся костей. Мальчик смотрел. — Страшная киса убила монстров, — сказал он. На миг — всего лишь на миг — туман в его разуме рассеялся. Он не был мальчиком в своём детском доме. Он был комендантом Подземелья Бейлтут, эльфом средних лет с ruinous зависимостью и долгом перед людьми, у которых ему никогда не следовало занимать. Он стоял в кормовой базе, окружённый трупами собственных зверей, глядя, как существо из ночного кошмара разрывает его владения. Он посмотрел на женщину в лунных одеждах. Она не была его матерью. Она была незнакомкой. Шутом. Нарушительницей. — Ты, — сказал он. Его голос был слаб, но ясен. — Что ты наделала? Мгновение прошло. Туман вернулся. — Мамочка, — захныкал он. — Мамочка, страшная киса смотрит на меня. Великий Ловчий повернулся. Его глаза — если это были глаза — уставились на мальчика. Он сделал шаг вперёд. — Уходи, маленькая чёрная киса! — крикнул мальчик. Он пытался звучать храбро, но его голос дрожал. — Уходи, которая шипит на мою мамочку! Или я поражу тебя! Он поднял руку. Ничего не случилось. Ловчий сделал ещё шаг. А затем — ничего. Лапа Ловчего прошла сквозь грудь мальчика. Не ударяя. Не разрывая. Просто... проходя. Мальчик почувствовал странное покалывание, как когда у него затекала нога, но не было ни боли, ни крови. — Киса играет со мной, — сказал мальчик. Он рассмеялся — высокий, тонкий, испуганный звук. — Киса хочет играть. Он протянул руку и хлопнул Ловчего по носу. Его рука прошла насквозь. — Киса мягкая, — сказал мальчик. — Киса сделана из... из... У него не было слова. Он очень устал теперь. А мамочка бежала к рогу. А Фу-Фу лаяла. Он сел на холодный камень и смотрел, как страшная киса бьёт по нему лапами — растерянная, неспособная коснуться. — Хорошая киса, — сказал он. — Хорошая киса. Позади него мамочка взяла рог. Глоаминг держал Рог Изобилия. Он был тёплым в их руках — теплее, чем должен был быть, мягко пульсируя, как второе сердце. Бронзовая поверхность была гладкой, истёртой веками рук, что были до них. Он не весил почти ничего. — Мы достали его, — сказали они. Мурта подняла на них взгляд, её жёлтые глаза широки. — Мурта помогла. Мурта помогла достать... достать... эту штуку. Едовую штуку. — Ты помогла. Ты спасла нас. — Мурта... хорошая собачка? Глоаминг почти рассмеялся. Почти заплакал. — Да. Ты самая лучшая собачка. Комендант сидел на каменном полу, хлопая по воздуху, хихикая. Великий Ловчий ходил кругами вокруг него, растерянный, его когти проходили сквозь бестелесное тело без всякого действия. — Нужно уходить, — сказал Глоаминг. — Сейчас. — Уходить — это... это... хорошо. Мурте нравится уходить. Уходить лучше, чем... чем... оставаться. Они побежали к дальнему концу кормовой базы — к выходу, к коридору, куда угодно, лишь бы не здесь. А затем Корроу вышел из теней. — Ты достал его, — сказал он. Его голос был плоским, но его глаза — его глаза были прикованы к рогу. — Где остальные? — спросил Глоаминг. — Сюда. Он повёл их через лабиринт коридоров, мимо тел стражей, и мантикор, и гарпий, мимо открытых клеток, и сломанного оружия, и луж крови, что блестели чёрным в свете факелов. Зверинец. Дверь в яму василисков всё ещё была открыта. Пак стоял в дверях. Его мех свалялся от крови — не его собственной. Его глаза были красны от дыма. — Вы добрались, — сказал он. — Где Деххеж? Пак не ответил. Айала стояла на коленях в центре лежбища василисков. Её меч был воткнут в камень рядом с ней. Её голова была склонена. Перед ней лежал Деххеж. Каменная форма гнома треснула. Не разбилась — не раскололась, — но треснула поперёк груди, поперёк лица, поперёк рук, что сдерживали стольких врагов. Его глаза были закрыты. Его топор лежал рядом с ним, его лезвие погружено в череп василиска. — Он держал дверь, — сказала Айала. Её голос был хриплым. — Стража наступала. Монстры наступали. Он держал дверь. — Он...? — Глоаминг не мог закончить фразу. — Луна забрала его, — тихо сказал Пак. — Или камень. Или гора. Или то, во что он верил. Он умер стоя. Он умер, защищая нас. Глоаминг опустился на колени рядом с гномом. Они коснулись его каменной щеки. Она была холодной. — Деххеж, — прошептали они. — Ты не должен был... Они остановились. Не было слов. Мурта прижалась к боку Глоаминга. Её малое тело дрожало. — Гном... ушёл, — сказала она. — Гном теперь... камень. Настоящий камень. Навсегда камень. — Да. — Мурта будет... будет... скучать по гному. Гном был... был... тёплым. Даже когда он был камнем. Он был тёплым. Корроу стоял поодаль от остальных, его лицо нечитаемо. — Нужно уходить, — сказал он. — Ловчий всё ещё здесь. Стража перегруппируется. Комендант... — Комендант играет с кисой, — сказала Мурта. — Комендант... не проблема. Корроу посмотрел на Глоаминга. — Мы не можем оставаться. Глоаминг поднялся. Они посмотрели на тело Деххежа — на треснувшую каменную кожу, на топор, погружённый в череп василиска, на мирное выражение его лица. — Мы вернёмся за ним, — сказали они. — Когда всё закончится. Мы отдадим его Луне. — Если мы выживем, — сказал Корроу. — Когда мы выживем. Они вышли из зверинца, из бастиона. Ночной воздух был холоден и чист после дыма и крови. Водопад ревел. Река бурлила. Позади них Бейлтут горел. А где-то внутри мальчик играл с кошкой, сделанной из голода, и гном лежал недвижимый, как камень, который он всегда любил. Current Mood: blank Current Music: Love - Four Sail (53 Comments |Comment on this)
Saturday, May 23rd, 2026
rex_weblen	9:55p	Soundtracks to History Album: Hot buttered Soul Artist: Isaac Hayes Release date:1969 Genre:: Funk, Soul Scene: Memphis Album: Funkadelic Artist: Funkadelic Release date: 1970 Genre: Funk Rock, Psychedelic Rock Scene: New York Album: Free your mind and your ass will follow Artist: Funkadelic Release date: 1970 Genre: Funk Rock, Psychedelic Rock, experimental Scene: New York Another genres emerging in late 60' and early 70' were not limited to hard and prog rock. There also were other genres. Funk, for examples, a predominantly black genre. So I added a couple Funk albums to my playlist. The first album I added is "Hot Buttered Soul" by Isaac Hayes, the Chef from South Park. As it follows form the title, funk here is mixed with soul. Not sure, if this is the reason, but this makes this album very warm and heartily. Also Isaac mixes music on this album with Parables he is telling. Another album "Funkadelic" by "Funkadelic" takes radically different approach and mixes funk with psychedelic rock. This album is quirky and features fun one-liners like the opener "If you will suck my soul I will lick your funky emotions". However this album is largely eclipsed by the second release of the band "Free your mind and your ass will follow". This second album features more experimental sound and lyrics inspired by the infamous Process Church. The experimental sound on this album feels if not modern then at least something from the next decade. And cultish vibes didn't stop on the lyrics and Funkadelic transformed into a large art collective, to some degree a cult itself. Probably, they became black Frank Zappa's freaks of the east. Sadly this album is rather short. Current Mood: groggy Current Music: Funkadelic - Free Your Mind and Your Ass Will Follow (33 Comments |Comment on this)
aculeata	2:05p	N. не любит Пехова, а я сейчас буду перечитывать его небольшую книжечку "Пересмешник", потому что мне предложили за (неизвестную мне) огромную плату перевести ее на английский. Правда, во сне. Но я согласилась. Заказчик водил [какое-то транспортное средство] и был сказочно богат, рассказывал, что происходит из [какого-то] селения и подстригает бороду у брадобрея. У него был возлюбленный, не исключено, что тот же самый брадобрей, который не мог читать по-русски, а заказчик очень хотел разделить с ним и т. д. (не записано, что именно разделить, видимо, это казалось очевидным). Он говорил, что я могу потребовать любую плату. Я и собралась потребовать, но с ужасом поняла, что не имею представления, в чем измеряются деньги, помнила только хлеба, батоны то есть ржаного хлеба. Можно было попросить денежный эквивалент, допустим, пяти тысяч хлебов, но я как-то растерялась и числительные тоже забыла. И тогда я сказала, что я хочу получить за перевод денег весом с заказчика. А я его, судя по всему, никогда не видела. Заказчик сказал, что я не прогадаю: хотя он и не толстый, а даже худой, но у него немалый вес в обществе, потому что он тоже математик (в смысле, как и многие мои знакомые). Еще здесь на бумаге, где записывала, следы подозрительных капель. Заказчик перевода много и неразборчиво говорил о своей любви к брадобрею. Я вот думаю, неужели он расстрогал меня до слез. (Comment on this)
Thursday, May 21st, 2026
tiphareth	4:45p	Идея "коллективной ответственности" Идея "коллективной ответственности" это какой-то дремучий теологический идиотизм, по типу идеи "первородного греха". Вообще про "ответственность" надо говорить не теологически, а практически. То есть надо пиздить преступников не для "воздаяния", а для того, чтобы преступлений было меньше. Если вы накажете всех рыжих за преступления какого-то рыжего, преступлений, скорее всего, будет больше. Поэтому "коллективная ответственность" это идея феерически гнилая и тухлая. Преступником является не "русские" (среди которых есть инвалиды, дети, дауны и куча антивоенных активистов), а русская государственность, централизованная и исторически нацеленная на экспансию, геноцид русских и гиперэкстрактивную экономику. Фактически Россия это Освенцим, гигантская машина для геноцида, предназначенная для того, чтобы запытать и замучить как можно больше людей. Проблема в том, что "русскую государственность" прекратить невозможно, как ни хочется, ибо она неизбежно вытекает из культурных норм, которые в немалой степени определяются языком. Вместо "коллективной ответственности" надо мочить русскую культуру и русский язык. И не потому, что Достоевский или Пушкин в чем-то виноваты, а потому, что без уничтожения русской культуры и языка не удастся уничтожить русское государство, оно переформатирует и воссоздаст себя на том же месте и в том же виде. Люди же не виноваты, надо относиться к русской культуре как к заразе, по возможности помогать жертвам и лечить их гнусную болезнь, сколько получится. Привет Current Mood: sick Current Music: Enslaved - HEIMDAL (278 Comments |Comment on this)
rex_weblen	5:21p	Тайны замка Моргендау: глава 9 >Отряд начинает проникновение в Бейлтут. Глоаминг отбирает мастер-ключ у Корроу и передаёт его Деххежу, заявляя: «Я тебе больше не доверяю». Группа разделяется: Глоаминг и Мурта отвлекают стражу бастиона кабаре-представлением — Глоаминг танцует и поёт, а Мурта неуклюже подражает, — пока Деххеж, Пак, Айала и Корроу проникают через люк у водопада. Кабаре прерывается тревогой: Глоаминг и Мурта схвачены, и лейтенант допрашивает их с применением насилия, угрожая пыткой. Тем временем группа пробирается через туннель и падает в клетку с птенцами василисков. Пак обнаруживает, что подземелье блокирует его магию земли, но Деххеж использует лунную молитву для защиты от окаменения. Отряд сражается и побеждает. В следующем помещении Айала перевозбуждается и атакует взрослых василисков; Пак успокаивает её магией эмоций. Звучит общая тревога, и прибывает стража. В хаосе Деххеж возвращает ключ Корроу, который открывает клетки с мантикорами и гарпиями. Пак натравливает освобождённых монстров на стражу. Пока идёт битва, Корроу исчезает в тенях, обдумывая следующий ход. Деххеж и Айала живы, но окружены. Глоаминг и Мурта — в плену. Судьба всех висит на волоске. Тайны замка Моргендау: книга 1: В лесах глава 9: Монстры со всех сторон текст c иллюстрациями. Заросли были влажными и тесными, их ветви давили на спины, точно тревожные руки. Сквозь листву нависал бастион — тёмный клин камня и бревна, втиснутый меж рекой и утёсом. Факелы горели вдоль его стен, отбрасывая длинные тени, что мерцали и плясали. Надзиратели ходили по парапету, их силуэты резки на фоне ночного неба. — Там, — тихо сказала Айала. Она указала мечом — не на ворота, но на сами стены. — Часовые. Они наблюдают за подступами. Не только за тропой — за рекой, за линией деревьев, за скалой. — Они не высматривают теней, — сказал Корроу. — Я могу... — У них шлемы, — перебила Айала. — Заколдованные. Улучшенное восприятие. Я видела такие прежде. Северные лорды используют их для охоты на троллей. Они увидят тебя, паук. Даже во тьме. Даже в тени. Челюсть Корроу сжалась. — Ты уверена? — Я уверена. — Тогда главные ворота закрыты для нас. — Не закрыты, — сказал Глоаминг. — Охраняются. Это разные вещи. Они стояли в зарослях уже, казалось, целые часы, хотя луна едва сдвинулась. Водопад ревел где-то слева, скрытый изгибом утёса. Река бурлила внизу, её вода — цвета ржавчины и старой крови. Корроу повернулся к Глоамингу. Его рука была протянута ладонью вверх. — Дай мне ключ. Глоаминг не двинулся. — Ты слышал её. Они увидят меня. Я не могу проскользнуть мимо. Но я могу... — Нет. Глаза Корроу сузились. — Нет? — Я тебе не доверяю, Корроу. Ни с ключом. Ни с подземельем. Больше не доверяю. Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Деххеж переместил вес. Уши Пака прижались. Айала наблюдала с нейтральным интересом женщины, наблюдающей за спором двух незнакомцев о монете. — Я не предавал тебя, — сказал Корроу. — Тебе не давали шанса. — Глоаминг запустил руку в свои лунные одежды и вытащил главный ключ. Тот слабо пульсировал красным, тёплый на ощупь. — Деххеж понесёт его. Гном моргнул. — Я? — Ты — тот, кому я доверяю. Ты дал клятву Луне. Ты не лгал мне. Ты не манипулировал мной. Ты не... — Они покосились на Корроу. — ...наслаждался, глядя на мои страдания. Деххеж взял ключ. Тот выглядел малым в его каменно-мозолистой руке. — Я не потеряю его, — сказал он. — Я знаю. Корроу ничего не сказал. Его лицо было маской. Но его руки — руки, что убивали рейнджеров, и высвобождали гномов из терновых ям, и предлагали уговоры гноллам, — скрутились в кулаки по бокам. — Остальные из вас войдут через водопад, — продолжил Глоаминг. — Там есть люк. У Деххежа ключ. Пак может почуять путь. Айала будет защищать их. Корроу... — Они помедлили. — ...будет делать то, что делает Корроу. — А ты? — спросил Пак. — Мурта и я отвлечём надзирателей. Мурта, сидевшая на корню, обвив колени хвостом, подняла взгляд. — Мурта... поможет? — Да. — Как? Глоаминг улыбнулся. Это не была добрая улыбка. Это была улыбка шута, готового к представлению. — Ты когда-нибудь видела кабаре, Мурта? — Мурта... не видела. — Сейчас увидишь. Ворота бастиона были обрамлены двумя факелами и двумя стражами — эльфами в тёмной кольчуге, их шлемы в форме волчьих голов, их глаза скрыты за щелевыми забралами. Они стояли неподвижно, скрестив копья, глядя в темноту с терпением статуй. Они не ожидали, что из деревьев выйдут две фигуры, поющие. — Добрый вечер, господа! — позвал Глоаминг, их голос высокий и яркий, разносящийся над открытым пространством. — Мы путники! Заблудшие! Одинокие! В отчаянной нужде в... развлечении! Стражи не двинулись. Глоаминг шагнул в свет факелов. Их лунные одежды мерцали — серебряные и бледно-голубые, льнущие к телу так, что одновременно открывали и скрывали. Теперь они носили кривой цилиндр, украденный у Глумкапов, и вуаль из чёрного шёлка, закрывавшую нижнюю половину лица. Позади них Мурта неуклюже переминалась, её малые коготки цокали по камню. Она носила миниатюрную версию того же наряда — крохотную вуаль, крохотную шляпу, — и её красная чешуя слабо светилась в свете огня. — Мурта не... не знает, как... — прошептала она. — Просто следуй за мной, — прошептал Глоаминг в ответ. — И постарайся ничего не поджечь. Они начали танцевать. Это не был танец двора Вирдкона — те были формальны, размеренны, отхореографированы до последнего дюйма. Это было нечто более древнее. Нечто заимствованное у бродячих актёров, и карнавального люда, и того рода таверн, где вино дёшево, а ночи длинны. Глоаминг качал бёдрами. Они взбрыкивали пятками. Они кружились, их лунные одежды развевались, как серебряный колокол. Они пели бессмысленную песню на языке, что мог быть эльфийским, а мог быть тарабарщиной — что-то про купеческую дочку, и моряка, и бочку маринованной селёдки. Мурта пыталась следовать. Она поднимала руки. Она шаркала ногами. Она споткнулась о собственный хвост, поймала равновесие и продолжила. Её движения были скованными, неуклюжими, трогательно неправильными — как у птенца, что учится летать, падая из гнезда. Один из стражей переместил вес. — Что это? — пробормотал он. — Развлечение, — сказал Глоаминг, шагнув ближе. — Мы артисты. Бродячие исполнители. Дорога длинна, а ночи холодны, и мы подумали — мы надеялись, — что вы, прекрасные господа, могли бы оценить... diversion. Они замерли в позе — одна рука на бедре, другая протянута к стражам, их вуаль трепетала на ветру. — Мы очень хороши, — добавили они. — И очень... гибкие. Второй страж рассмеялся — короткий, резкий звук. — Комендант захочет это увидеть. — Комендант не в состоянии, — сказал первый страж. — Тогда мы сохраним секрет для себя. — Он расцепил своё копьё. — Танцуй, шут. Танцуй за свой проход. Глоаминг танцевал. Они танцевали, как танцевали в королевских опочивальнях, в пропитанных вином пиршествах Вирдкона, в приватных комнатах лордов и леди, что платили за привилегию смотреть, как выступает подменыш. Они танцевали своим телом, и своим голосом, и мерцанием своих лунных одежд. Они танцевали так, будто мир заканчивался, и это было единственное, что имело значение. Мурта танцевала рядом — неуклюжая, earnest, её хвост подёргивался в ритме. Она не понимала, почему это работало. Она лишь знала, что стражи смотрели, и не тянулись за оружием, и что рука Глоаминга была тёплой на её плече. Из зарослей, невидимые в тенях, остальные проскальзывали к водопаду. Стражи, смотревшие представление Глоаминга и Мурты, услышали тревогу. В один миг они аплодировали — ленивый, насмешливый хлопок, аплодисменты людей, которых позабавили, но не впечатлили. В следующий — их головы повернулись к подземелью. Забрала волчьих шлемов развернулись. Копья поднялись. — Что это? — сказал первый страж. — Комендант захочет знать, — ответил второй. Глоаминг перестал танцевать. Их сердце, которое колотилось от напряжения, теперь колотилось от страха. — Нам... нам нужно уходить, — прошептала Мурта. — Мурта думает... думает... что-то не так. — Ничего не так, — сказал Глоаминг. Но они уже отступали. Стражи двигались быстрее. В считанные мгновения Глоаминг и Мурта были окружены — не двумя у ворот, но полудюжиной других, что вышли из внутренних помещений бастиона. Их броня была темнее, чем у прочих, их шлемы украшены гребнями из чёрного железа. — Бродячие артисты, — сказал один из них. Он был выше остальных, его голос гладкий, почти приятный. — Как удобно. Как очень... удобно. — Мы просто исполнители, — сказал Глоаминг. — У нас нет... — У вас нет здесь дела. — Высокий страж схватил Глоаминга за руку. — Но у вас будет дело с лейтенантом. Их протащили через ворота бастиона, мимо освещённого факелами двора, в низкую каменную комнату, что пахла старым потом и старым страхом. Мурту тянули рядом, её когти скребли пол, её хвост волочился. Лейтенант был тощим эльфом с бледными волосами, и бледными глазами, и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы оно когда-нибудь улыбалось. Он сидел за деревянным столом, его руки сложены, его выражение нейтрально. — Шут, — сказал он, глядя на Глоаминга. — И кобольд. В лунных одеждах. — Он наклонил голову. — Вы либо очень храбры, либо очень глупы. — Мы очень потерялись, — сказал Глоаминг. — Вы очень подозреваетесь в сговоре с кочевниками Глумкап. В торговле фейской пылью. В... — Он поднял малый шёлковый мешочек — синий, слабо светящийся. — ...доставке этого яда моему коменданту. — Мы нашли это. На дороге. Мы собирались... — Вы собирались лгать. — Лейтенант поднялся. Он обошёл стол — медленно, нарочито. — Я видел ваш род прежде. Исполнители. Шарлатаны. Люди, что думают, будто обаяние может отменить любое преступление. — Он остановился перед Глоамингом. — На меня обаяние не действует. Он ударил их наотмашь по лицу. Голова Глоаминга мотнулась в сторону. Кровь — тёплая, солёная — наполнила их рот. Зуб, теперь шатающийся, качался о язык. — Ты расскажешь мне о кочевниках, — сказал лейтенант. — Или я разберу это хорошенькое личико по кусочкам. Мурта захныкала. — Мурта не... не знает о... о кочевниках, — сказала она. — Мурта — это... это... просто Мурта. Маленькая. Очень маленькая. Очень... — Тихо. — Лейтенант не взглянул на неё. Его глаза были на Глоаминге. — Кто ещё с тобой? Сколько? Где они сейчас? Глоаминг сплюнул кровь на каменный пол. — Иди, — сказали они. — Иди узнай сам. Лейтенант улыбнулся. — Я узнаю. Но сперва... — Он жестом показал стражам. — Привяжите их к стульям. И найдите мне пару плоскогубцев. Люк был именно там, где его почуял Пак, — низкая железная дверь, врезанная в скалу рядом с водопадом, полускрытая мхом и брызгами. Река бурлила у их ног, холодная и красная. Рёв падающей воды наполнял уши, заглушая все прочие звуки. Деххеж прижал главный ключ к замку. Дверь со щелчком открылась. Внутри была темнота и запах старой крови. — Держитесь близко, — прошептал Деххеж. — Храните молчание. Они ползли через узкий туннель — слишком низкий, чтобы стоять, слишком узкий, чтобы развернуться. Стены были скользкими от влаги и чего-то ещё, чего-то, что оставляло жирную плёнку на их руках. Воздух был густым, тёплым и пах мокрыми перьями, старым мясом и острым аммиаком звериных отходов. Уши Пака скребли потолок. Меч Айалы скрежетал о стену. Корроу двигался, как призрак, беззвучный даже в этом тесном пространстве. Деххеж вёл, главный ключ в одной руке, его каменный топор в другой. Туннель открылся. Они упали. Недалеко — падение футов в шесть, — но приземление было мягким. Слишком мягким. Деххеж посмотрел вниз и увидел, что приземлился на постель из соломы. Соломы, и перьев, и чего-то ещё. Костей. Малых костей. Птичьих костей. Рептильных костей. Костей, что были обглоданы дочиста и затем разбросаны. — Где мы? — прошептал Пак. Звук ответил ему. Это было шипение — низкое, влажное, голодное. Затем другое. Затем хор. Они были в клетке. Железные прутья окружали их с трёх сторон. Четвёртой стороной была скальная стена. Над ними вход в туннель зиял, как тёмный рот. Под ними солома шевелилась. Глаза открылись в темноте. Жёлтые глаза. Вертикальные зрачки. Десятки. — Кокатрисы, — сказала Айала. Её голос был спокоен, почти скучающ. — Молодые. Может, дюжина. Они вышли из теней — существа размером с индюшек, с телами рептилий и головами петухов. Их чешуя была тускло-зелёной, испещрённой коричневым. Их гребни были ярко-красными, как свежие раны. Их клювы были острыми, крючковатыми, с них капало чем-то, что дымилось в холодном воздухе. — Не дайте им поцарапать вас, — продолжила Айала. — Яд не убивает. Он обращает плоть в камень. Пак поднял руки. Он прошептал слово — слово роста, связывания, зелёных и растущих вещей. Ничего не случилось. Он прошептал снова. Всё ещё ничего. — Подземелье защищено, — сказал он, его голос напряжён. — Моя магия не может достичь земли. Лозы не придут. — Тогда мы сражаемся без лоз, — сказал Деххеж. Он шагнул вперёд, поднимая топор. Но затем остановился. — Подождите. Я знаю эту магию. Луна научила меня. — Он закрыл глаза. Его губы двигались в молитве — беззвучной, отчаянной. Когда он открыл глаза снова, они были серыми. Каменно-серыми. — Защита от окаменения, — сказал он. — Она не продлится долго. Но продлится достаточно долго. Он коснулся плеча Пака. Кожа сатира приняла слабый серый отблеск. Он коснулся руки Айалы. Затем Корроу. Затем своей собственной груди. — Теперь мы сражаемся. Кокатрисы атаковали. Они двигались быстро — быстрее птиц, быстрее рептилий, быстрее всего, что имеет столько ног, имеет право двигаться. Их когти скребли камень. Их клювы щёлкали по голеням, по щиколоткам, по всему, что двигалось. Клинок Айалы был размытым пятном. Она пронзила одного через грудь, отдёрнула клинок, развернулась и пронзила другого. Её движения были экономны, точны, смертоносны. Корроу сражался иначе. Он не колол. Он резал — вскрывая глотки, перерезая позвоночники, подрезая сухожилия, что питали эти чешуйчатые ноги. Его нож никогда не был неподвижен. Деххеж был стеной. Он не уклонялся. Он позволял кокатрисам нападать, и когда они нападали, он сокрушал их. Его каменный топор поднимался и опускался. Кости трескались. Кровь брызгала. Пак стоял в центре клетки, его посох поднят, его глаза закрыты. Он не сражался. Он наблюдал — чувствуя поток битвы, предугадывая, откуда придёт следующая атака. — Слева, — сказал он. Клинок Айалы ушёл влево. Кокатрис упал. — Сзади. Топор Деххежа качнулся назад. Ещё один упал. — Сверху. Нож Корроу взвился. Кокатрис рухнул у его ног, его глотка перерезана от уха до уха. Последний попытался бежать — карабкаясь через тела сородичей, царапая железные прутья. Меч Айалы поймал его в спину. Он дрогнул раз, другой, затем застыл. Тишина. Солома была красной. Стены были красными. Одежда отряда была красной. Деххеж вытер топор о бедро. — Птенцы василисков, — сказал он, глядя на тела. — Не кокатрисы. Птенцы василисков. Их яд слабее. Защита сработала. — Или нам повезло, — сказал Пак. — Удача — это благословение Луны под маской. Айала уже двигалась к двери клетки. — Ключ, — сказала она. — Открой. Деххеж прижал главный ключ к замку. Дверь распахнулась. Впереди была темнота. И запах новых монстров. В питомнике было тихо теперь, лишь капанье крови да мягкий скрежет топора Деххежа о каменный пол. Тела птенцов василисков лежали разбросанными по соломе, их жёлтые глаза уже затуманивались. — Нужно двигаться осторожно, — сказал Корроу. Его голос был низок, контролируем, но было в нём что-то — напряжение, настороженность, — что Глоаминг редко слышал. — Это был питомник. Взрослые особи будут рядом. И то, что охраняет их, будет хуже. — Он прав, — сказал Пак. — Мы не можем просто ворваться в глубины. Нужно разведать. Узнать расположение. Найти кормовые угодья, не поднимая на ноги всё подземелье. Деххеж кивнул. — Медленно. Тихо. Один коридор за раз. Айала ничего не сказала. Её грудь вздымалась и опускалась быстро. Её руки, всё ещё сжимавшие меч, дрожали — не от страха, но от чего-то иного. Чего-то, что было похоже на голод. — Айала, — сказал Пак. — Ты... — Я в порядке. — Её голос был отрывист. — Открой дверь. Деххеж прижал главный ключ к железной двери в дальнем конце лежбища. Замок щёлкнул. Он толкнул. Дверь распахнулась в огромную яму — естественную пещеру, её потолок терялся во тьме, её пол в сотне футов внизу. Факелы мерцали вдоль стен, отбрасывая слабый свет на сцену внизу. Василиски. Взрослые василиски. Восемь. Может, десять. Они были размером с лошадей, их тела одновременно птичьи и рептильные, их чешуя цвета старого железа. По две ноги каждая, толстые, как мужская рука, заканчивающиеся когтями, что могли разорвать броню, и с осанкой старого петуха. Их глаза были жёлтыми — той же желтизны, что у птенцов, но глубже, старше, голоднее. Их пасти разверзлись, являя ряды игольчатых зубов. И они увидели отряд. Айала двинулась прежде, чем кто-либо успел заговорить. Она прыгнула через дверь, её меч поднят, крик рвался из её горла — не вопль, не боевой клич, но нечто более дикое. Нечто первобытное. Звук охотника, нашедшего свою добычу. — АЙАЛА! — крикнул Деххеж. Слишком поздно. Она приземлилась на спину ближайшего василиска, вгоняя клинок в основание его черепа. Тварь забилась, её хвост хлестал, её когти скребли камень. Айала держалась, поворачивая клинок, её лицо — маска экстатической ярости. Другой василиск обернулся. Его глаза уставились на неё. Его пасть открылась. — Окаменение! — крикнул Пак. — Деххеж — заклинание! — Оно всё ещё на ней, — сказал Деххеж, его голос напряжён. — Защита Луны. Она выдержит. — Как долго? — Достаточно долго. Надеюсь. Айала вырвала клинок. Василиск рухнул. Она уже двигалась к следующему, её ноги уверенно стояли на скользком камне, её клинок вычерчивал дуги крови в свете факелов. Остальные василиски поворачивались теперь — не только к ней, но к двери. К остальным. — Нужно остановить её, — сказал Корроу. — Она погубит нас всех. — Она погубит себя, — сказал Пак. — Это разные вещи. — Не для василисков. Пак закрыл глаза. Он поднял руки. Он начал шептать — не слова роста, связывания, зелёных и растущих вещей. Другие слова. Более мягкие слова. Слова, что были призваны не повелевать землёй, но успокаивать сердце. Защита подземелья не отреагировала. — Они заблокировали только опутывание, — сказал Пак, открывая глаза. — Обычные заклинания. Опасные. Это они не заблокировали. Волна покоя прокатилась по пещере. Меч Айалы замер на середине замаха. Её глаза, дикие мгновение назад, смягчились. Её дыхание замедлилось. Её плечи опали. — Что... что ты сделал? — спросила она. — Я успокоил тебя, — сказал Пак. — Ты бы погибла. — Я побеждала. — Ты убивала. Это разные вещи. Айала посмотрела на василисков — на тех, что ещё были живы, круживших вокруг неё, их жёлтые глаза насторожены. Она посмотрела на свои руки, красные до локтей. Она посмотрела на отряд, всё ещё стоявший в дверях. А затем зазвучали трубы. — ТРЕВОГА! — крикнул голос откуда-то сверху. — НАРУШИТЕЛИ В ЗВЕРИНЦЕ! Шаги. Много шагов. Стражи, бегущие к ним со всех сторон. Айала убила ещё одного василиска — быстрый, эффективный укол в глаз — прежде чем Деххеж схватил её за руку и втащил обратно через дверь. — Нужно уходить, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Но её глаза задержались на яме. На телах. На крови. Питомник больше не была безопасным. Через открытую дверь Деххеж слышал, как стражи кричали, их сапоги грохотали по камню, их приказы резки и срочны. Они будут здесь скоро. Минуты. Меньше. Айала стояла в центре лежбища василсков, её меч опущен, её глаза расфокусированы. Заклинание спокойствия сделало свою работу — она больше не была в раже, — но оно также истощило её. Её конечности были тяжелы. Её мысли были медленны. — Я ещё могу сражаться, — сказала она. — Ты едва стоишь, — ответил Пак. — Я стою. Этого довольно. Деххеж посмотрел на яму василисков. Выжившие взрослые особи были всё ещё там, всё ещё кружили, всё ещё голодны. Но они не нападут на стражу. Стража знала, как избегать их взгляда, как держать дистанцию. — Мы не можем сражаться со всеми, — сказал он. — Стража. Василиски. Нам нужен... — Нам нужен Корроу, — сказал Пак. Корроу стоял в углу лежбиша василисков, спиной к стене, его нож в его руке. Он не говорил с самого рампажа Айалы. Он не двинулся, чтобы помочь ей. — Корроу, — сказал Деххеж. — Ты нужен нам. — Вам нужна диверсия, — ответил Корроу. — Я не диверсия. — Ты убийца. Это разные вещи. Глаза Корроу мерцнули — что-то вроде веселья, или, возможно, раздражения. — Стража идёт. Василиски голодны. Айала бесполезна. Магия Пака заблокирована. А ты... — Он посмотрел на Деххежа. — ...ты — один гном с каменным топором. — Тогда помоги нам. — Зачем? Деххеж шагнул вперёд. Он вложил главный ключ в руку Корроу. — Потому что я даю тебе ключ. Потому что я доверяю тебе. Потому что если мы умрём здесь, ты никогда не достигнешь Моргенбурга. И твой уговор — каким бы он ни был — будет нарушен. Корроу посмотрел на ключ. Тот пульсировал красным в его ладони. — Клетки, — сказал он. — Те, что у дальней стены. Что в них? — Я не знаю. — Тогда узнаем. Он двинулся прежде, чем кто-либо успел его остановить — не к страже, но к дальней стороне лежбища василисков, где тени были гуще всего, а клетки — самыми большими. Деххеж ринулся в яму василисков, чтобы спасти Айалу. Каменный топор поднимался и опускался. Голова василиска покатилась по полу. Другой бросился, и Деххеж поймал его на щитовую руку, отшвырнув назад, его каменная кожа треснула, но держала. — Айала! — крикнул он. — Ко мне! Она пошатнулась к нему, её меч волочился, её глаза прояснялись медленно. — Заклинание... — пробормотала она. — Оно слабеет. — Хорошо. Ты нужна мне злой. Но контролируемой. — Я могу контролируемой. — Докажи. Наверху Корроу открывал клетки. Первая содержала мантикору — существо с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом, что заканчивался гроздью железно-твёрдых шипов. Она рычала, сбитая с толку, моргая в свете факелов. Вторая содержала гарпию — женский торс на теле стервятника, её когти скребли камень, её голос — визг ярости. — Пак, — позвал Корроу. — Теперь. Пак поднял руки. Он никогда не накладывал это заклинание прежде — не на таких созданий. Но защита подземелья не блокировала эмоции. Она блокировала лишь землю. — Ярость, — прошептал он. — Ярость, и голод, и ненависть. Убейте всё, что движется. Всё, что не мы. Глаза мантикоры стали красными. Визг гарпии стал криком. Корроу распахнул последнюю клетку. Вторая мантикора вышла. Вторая гарпия. Стража прибыла. Они хлынули через дверь — дюжина, может, больше, — их мечи обнажены, их щиты подняты. Они увидели мантикор. Они увидели гарпий. Они увидели василисков в яме, и гнома, и воительницу, и сатира, и тёмного эльфа с ключом. А затем монстры атаковали. Первая мантикора прыгнула в ряды стражи, её когти рвали, её хвост хлестал. Шипы летели. Люди кричали. Вторая мантикора последовала за ней, рыча, её челюсти сомкнулись на голове в шлеме. Гарпии поднялись в воздух, пикируя на отставших, их когти хватали за лица, за глотки, за всё, что кровоточило. Корроу проскользнул сквозь хаос, беззвучный как дым, и исчез в яме василисков. Пак последовал, его посох поднят, его ноги уверены на скользком от крови камне. Деххеж втащил Айалу за мёртвого василиска, используя его тело как укрытие. — Ключ, — сказала Айала. — Ты отдал ему ключ. — Я дал ему шанс. — Он предаст нас. — Возможно. — Деххеж стиснул хватку на топоре. — Но не сегодня. Сегодня он нуждается в нас живыми. Битва бушевала. Стражи сражались храбро, но монстры были быстрее, сильнее, голоднее. Один за другим надзиратели падали. И где-то во тьме Корроу уже планировал свой следующий ход. Current Mood: stressed Current Music: Isaac Hayes - Hot Buttered Soul (95 Comments |Comment on this)
Wednesday, May 20th, 2026
aculeata	10:14p	А чего Бен Гвир так на Дмитрия Медведева похож -- пьет, что ли? Он бы этим козлам еще рожки показал и язык высунул. (2 Comments |Comment on this)
rex_weblen	4:58p	Soundtracks to History Album: Empty Sky Artist: Elton John Release date:1969 Genre:: Baroque pop, pop-rock Scene: London Album: Elton John Artist: Elton John Release date: 1970 Genre: Baroque pop, pop-rock Scene: London I was really surprised in a positive way after listening to Elton John's first album "Empty Sky". I can describe the lavish sound of this album only as baroque and prog-pop. Basically Elton John in the beginning o his career would feet well sharing stage with Procol Harum and Ziggy Stardust. This complex structure of music is the very character for London at late 60' and early 70'. The topics of some songs were also surprising. Basically the topic is "fantasy adventure". The second song in this album "Val-Hala" is literally about Vikings ascending to Valhala. The lyrics "And this heaven is the home \\ Of every man who loves his sword \\ And he uses it for freedom \\ To preach the word of Thor" could belong to a viking-metal anthem. I also like a new wave science-fiction flavored song "Hymn 2000", where Elton with such a passion drawls words "In surgical dissection"! In the song "Scaffold" Elton also sings such metal verses as "The Minotaur with bloody hands \\ Is enraged by the sun \\ Caged he by the corpses \\ Brought forth by the dawn \\". But all these songs don't sound as metal. As I said before they sound like baroque pop. So this album is very whimsical and fantasy. Personally I find this funny and adorable. But it's clearly not for everybody. As some of the more popish Elton's song can sound annoying and pretentious, even the aforementioned "Scaffold". And as I understand the sound of this album is very different from the sound which made Elton famous (I don't know anything about it). The second "S/T" album is a for more polished but standard pop-rock experience. Though, it seems still not be of a taste of modern Elton's fans. There is enough generic pop anthems and seed of country rock carcinoma, that will rise in the next album "Tumbleweed Connection", are already planted. Nevertheless I liked a couple of songs here that retain this pseudo-classical baroque sound of the first album. I think "60's years on", "The King must die", and "Grey Seal" are very beautiful songs, which partially retain the fantasy entourage of the first album. Current Mood: sleepy Current Music: Elton John - Elton John (33 Comments |Comment on this)
aculeata	4:20a	По-настоящему популярным можно стать только среди толпы, и только предоставив удачный ответ на вопросы: (а) кому можно лизать зад (например: мне); ну или пускай -- кого можно боготворить, и (б) кого можно травить прямо сейчас всей толпой (например, охальника, богохульца, трансфоба или неоколониалиста). Это такие мета-вопросы, которые всегда висят как ожидание в воздухе. Это, наверное, и есть причина, почему сложные революционные идеи всегда вырождаются в такое унылое говно, выходя в массы. Толпа, сделанная из студентов и школьников, вообще говоря, бывает лучше толпы из взрослых, потому что в случае взрослых надо еще в обоих случаях добавлять "безнаказанно". Но бывает молодежь, старая с детства, например, комсомольские карьеристы; этим тоже нужно добавлять. (3 Comments |Comment on this)
Tuesday, May 19th, 2026
rex_weblen	5:29p	Тайны замка Моргендау: глава 8 Глава 8 — самая насыщенная и структурно сложная глава со времён «Дурной Луны». Она выполняет тройную функцию: завершает квест жреца Кернонна (браконьеры), переносит отряд в Бейлтут (центральная локация) и содержит ключевой моральный turning point для Глоаминга. Раскрытие прошлого Корроу, теологический диспут, мёртвая фея в банке и «No» Глоаминга — это моменты, которые определяют главу и, возможно, весь текст. Глава балансирует между экшеном (охота, infiltration), моральной рефлексией (голосование, конфликт) и философским покоем (диспут на дубе) — и удерживает этот баланс. Главный risk — что десять сцен могут ощущаться как перенасыщенные. Но since каждая сцена имеет свою функцию и тон, глава избегает монотонности. Это зрелая, уверенная работа. Тайны замка Моргендау: книга 1: В лесах глава 8: Фея в формалине текст c иллюстрациями. Северные Поляны делались темнее по мере того, как они шли. Сосны теснились к тропе, их иглы глушили звук, их корни извивались по земле, точно хватающие пальцы. Воздух пах сырой древесиной и чем-то ещё — чем-то резким, химическим, едва уловимо сладким. Пак остановился. Он опустился на колено, касаясь мха кончиками пальцев. — Сюда, — сказал он. — Они прошли недавно. В течение часа. — Откуда ты знаешь? — спросил Глоаминг. — Запах. И сломанные ветки. И... — Он указал на малый участок потревоженной земли. — Они не пытаются прятаться. Они думают, что здесь они в безопасности. Корроу стоял поодаль от остальных, скрестив руки, его лицо было нечитаемо. Он молчал с самой деревни. С рейнджеров. С тех пор, как Айала пригвоздила его к земле. — Ты знаешь, кто они, — сказал Пак. Это не было вопросом. — Я знаю, что они такое. — Ты расскажешь нам? Корроу молчал долгий миг. Затем: — Кочевники Глумкап. Тёмные эльфы. Контрабандисты. Воры. Мой... — Он помедлил. — ...мой бывший народ. Рука Айалы стиснула меч. — Браконьеры фей. — Вероятно. Глумкапы берут всё, что блестит, всё, что летает, всё, что можно продать. — Тогда мы убьём их, — сказала Айала. — Нет. — Голос Корроу был резок. — Мы наблюдаем. Мы узнаём. И мы не убиваем, как минимум пока. Глоаминг посмотрел на него — по-настоящему посмотрел. — Почему? — Потому что у них могут быть сведения. И потому что убийство привлечёт внимание, которое нам не нужно. — Он повернулся и пошёл по тропе. — Держитесь близко. Храните молчание. И когда я подам знак — прячьтесь. Они нашли, что искали, в лощине меж трёх больших сосен. Четверо фигур двигались по лесу медленно и бесшумно словно баржи плывущие по зеленному морю. Кочевники были одеты в слои тёмной ткани — вуали на лицах, банданы, повязанные на лоб, низко надвинутые капюшоны. Их шляпы были кривыми цилиндрами, потрёпанными и залатанными, каждый украшен малым пером или потускневшей пуговицей. Они носили высокие рюкзаки на деревянных рамах с холщовыми мешками, набитыми товаром. Их оружие висело на поясах: кнуты, свёрнутые как спящие змеи, изогнутые ножи в ножнах поперёк груди. — Чё эт такое? — произнёс один из них — мужчина, его голос высокий и гнусавый. — Чё за говно, а? Чую я. Чую я говниной прям несет. Как... — Он втянул воздух. — ...как от пауков. Остальные рассмеялись — резкий, лающий звук. Корроу вышел из-за деревьев. Он шёл к ним медленно, его руки были на виду, его нож — в ножнах. Его голова была слегка склонена — знак подчинения, или уважения, или того и другого. Когда он заговорил, его голос был иным. Более грубым. Более низким. Тщательная дикция исчезла, заменённая чем-то ломаным и резким. — Вечер добрый, брат, — сказал он. — Вижу твой огонь. Чую твой товар. Можно подойти? Кочевники застыли. Говоривший — тот, что с кривой шляпой и шрамом на морде, — поднялся. Его глаза сузились. — Ну-ну-ну. Брат. Или призрак. Или брат, которому следовало бы быть призраком. — Он сплюнул на землю. — Чё те надо, паук? — Да я так прост, побазарить. — Одним базаром сыт не будешь. Будешь брать че? — Я не покупать пришёл, епта. Я спросить пришёл, епта. — Корроу сделал ещё шаг. — Браконьерите в Вирдвуде? Кочевники обменялись взглядами. Затем шрамированный рассмеялся — сухой, дребезжащий звук. — Браконьерим? В Вирдвуде? Не-а. У короля Оберона повсюду глаза. Слишком много рейнджеров. Можно и пизды получить. — Он опёрся на рукоять кнута. — Мы не браконьерим. Мы доставляем. — Доставляете чё? — Ништяк. Коменданту. В Бейлтут. У этого фрайера вкус к дорогому. Фейская пыль. Синий блеск. Он хорошо платит. Глаза Корроу сузились. — Фейская пыль. — Ты знаешь её, паук. Не пизди, что нет. Все мы когда-то плясали с синим пламенем. — Где вы её берёте? Пыль? Ухмылка кочевника дрогнула. — Другой базар, а? Из тех, за которые и уебать можно. — Я не прошу карт. Я спрашиваю, есть ли туннель. Контрабандный. Где-то поблизости. Глаза кочевника забегали — влево, вправо, снова влево. — Может, есть. Может, нет. Смотря кто спрашивает. — Брат спрашивает. — Не брат ты мне, паук. Ты... чё? Наёмник? Телохранитель?.. — Он прищурился на деревья позади Корроу. — ...тень шута? Он увидел их. Глоаминг, полускрытый за сосной. Айала, её копьё ловит свет. Деххеж, его каменный топор виден через плечо. Пак, его уши прижаты. Мурта, её красная чешуя слабо светится сквозь ветви. — Ты привёл корешей, — сказал кочевник. Его рука двинулась к ножу. — Ты привёл армию. — Я привёл свидетелей. — Свидетелей чё? — Твоих дел. Твоей пыли. Твоего... — Корроу помедлил. — ...твоего туннеля. Того, что ведёт к браконьерским угодьям. Смех кочевника исчез. — Уебите их, — сказал он. </a> Кочевники двигались быстро — быстрее, чем выглядели. Кнуты развернулись. Ножи сверкнули. Шрамированный бросился на Корроу, его изогнутое лезвие нацеленное в горло тёмного эльфа. Корроу отступил вбок. Его нож взвился. Лезвие отворило рану на предплечье кочевника — неглубокую, но кровавую. — СЕЙЧАС! — крикнул Корроу. Пак поднял руки. Лозы изверглись из земли — толстые, зелёные, живые. Они обвили ноги кочевников, их руки, их кнуты. Один из них закричал, когда лоза обвилась вокруг его шеи. Другой упал, опутанный, проклиная. Айала была среди них прежде, чем лозы закончили расти. Древко её копья ударило кочевника в висок. Он рухнул. Её колено поймало другого в грудь. Он скомкался. Деххежу не нужно было двигаться. Лозы сделали работу. Мурта осталась в деревьях, её когти дымились, её глаза были широки. — Мурта... помогает, — прошептала она. — Мурта помогает тем... тем... что не жжёт. Глоаминг подошёл к шрамированному кочевнику — главарю — и опустился на колени рядом с ним. — Туннель, — сказали они. — Куда он ведёт? — Иди... иди... — Кочевник закашлялся. Кровь на его губах. — ...иди пососи вымя виверны, мягкокожий. — Корроу. Корроу опустился на колени с другой стороны. Он приставил нож к щеке кочевника. — Я знаю твоё лицо, — сказал он тихо. — Я знаю твою семью. Я знаю, где спит твоя мать. Расскажи мне про туннель, или я покажу тебе, чему я научился после того, как ушёл от Глумкапов. Глаза кочевника расширились. — Туннель на юго-востоке. За стоячем камнем. Того, что похож на клык. Там расселина в скале. Туннель открывается там. Ведёт к... к перерабатывающим угодьям. Где мы делаем пыль. Где мы держим... поголовье. — Фей, — сказал Пак. — Вы держите фей там. Кочевник ничего не сказал. Корроу поднялся. — Свяжите их, — сказал он. — И возьмите их тюки. Они оттащили связанных кочевников в деревья и сняли с них снаряжение. Рюкзаки были тяжёлыми — тяжелее, чем выглядели. Внутри первого рюкзака: ложки. Десятки ложек. Серебряные, оловянные, деревянные, костяные. Некоторые были погнуты. Некоторые были гравированы. Одна была покрыта коркой чего-то, что могло быть кровью. — Почему ложки? — спросил Глоаминг. — Глумкапы крадут всё подряд, — сказал Корроу. Он не до конца сбросил акцент — тот задержался на краях его слов, как пятно. — Они накопители. Собиратели. Берут, что блестит, а о цене думают потом. Второй рюкзак: малые зеркала, сломанные украшения, пуговицы, детская кукла с одним глазом. Третий рюкзак: шёлковые мешочки. Десятки. Каждый мешочек слабо светился синим, пульсируя, как медленное сердцебиение. Фейская пыль. — Не открывайте их, — предупредил Корроу. — Пыль вызывает привыкание. Один вдох — и ты будешь жаждать её до конца жизни. — Даже ты? — спросила Айала. Корроу не ответил. Четвёртый рюкзак был иным. Он содержал единственный предмет — стеклянную банку, размером с человеческую ладонь. Внутри, подвешенная в мутном спирте, плавала крохотная человекообразная фигурка. У неё были насекомые крылья — полупрозрачные, с прожилками, разорванные. Её кожа была бледно-серой, как пепел. Её глаза были открыты, чёрные, уставлены в ничто. Её рот застыл в крике. Фея. Мёртвая. Законсервированная. Мурта отступила, её хвост свернулся. — Мурте не... не нравится это. Это... это... неправильно. Очень неправильно. Неправильно как... как... — Она не могла найти слово. — Зло, — сказал Деххеж. — Это слово — зло. Пак отвернулся. — Мы должны похоронить её. — У нас нет времени, — сказал Корроу. — И банка может быть зачарована. Оставьте. Возьмите пыль. Возьмите одежду. Она понадобится нам для проникновения. — Проникновения? — спросил Глоаминг. Они собрались в круг под соснами, связанные кочевники с кляпами во рту были спрятаны неподалёку. Тюки лежали открытыми меж ними — ложки, зеркала, пыль и мёртвая фея. Корроу заговорил первым. Акцент угасал теперь, но грубость оставалась. — У нас два выхода. Первый: мы одеваемся как Глумкапы, подходим к главному входу Бейлтута и блефуем. Комендант ожидает доставку. Мы приносим ему пыль. Мы находим Рог Изобилия. Мы уходим. — А второй? — спросила Айала. — Мы идём по тайному вирдовому туннелю, о котором говорили кочевники. Три мили на север. Он ведёт к их перерабатывающим угодьям — где они делают пыль. Где они держат фей. Не в Бейлтут. Не в Моргенбург. Просто... ещё больше этого. — Он указал на мёртвую фею. — Больше жестокости. Больше зависимости. Больше Глумкапов. — Стало быть, это не поможет нам достичь Моргенбурга, — сказал Глоаминг. — Нет. Это крюк. Кровавый крюк в брюхо зверя. Деххеж шагнул вперёд. Его голос был низок, ровен, тяжёл. — Храм рассчитывает на нас. Беженцы голодают. Велрик послала нас найти пищу, а не охотиться на браконьеров или громить перерабатывающие угодья. Нам нужен Рог Изобилия. — Он посмотрел на Глоаминга. — Мы должны войти в Бейлтут. Пак кивнул. — Гном говорит правду. Сатиры потеряли своё стадо. Храм потерял свою надежду. Рог Изобилия — единственное, что может накормить всех. Мы не можем бросить его ради дороги, что ведёт к новым страданиям. Мурта потянула Деххежа за рукав. — Мурте не... не нравится разделяться. Разделяться — это... это... плохо. Как огонь. Как... как терять. — Мы не разделимся, — сказал Пак, опускаясь на колени, чтобы быть с ней вровень. — Мы подождём. Ты, я и гном. Мы спрячемся в деревьях. Шут, паук и воительница пойдут внутрь. Когда они откроют ворота, мы присоединимся к ним. Никакого разделения. Просто... ожидание. — Ожидание — это... это... трудно. — Ожидание — самое трудное. Но ты можешь. В тебе есть огонь. Огонь терпелив. Он ждёт в дровах, пока кто-то не высечет искру. Хвост Мурты чуть раскрутился. — Мурта... подождёт. Айала вонзила лезвие меча в землю. — Я не за тем прошла весь этот путь, чтобы бежать от монстров. Я пришла сражаться с ними. Бейлтут — там, где они живут. Я не уйду без трофея. Корроу посмотрел на Глоаминга. — Три голоса за подземелье. Один за туннель. Один воздержался? Кобольдка не в счёт — она груз. — Она не груз, — сказал Глоаминг. — Она член этого отряда. И она проголосовала с нами. Мы идём в Бейлтут. Корроу пожал плечами. — Тогда мы идём в Бейлтут. Но мы идём переодетыми. Они сняли со связанных кочевников их одежду — вуали, банданы, капюшоны, кривые цилиндры. Корроу выбрал наряд шрамированного главаря. Он сидел на нём плохо, но это было частью маскировки. Глумкапы не славились одеждой по мерке. Шрамированный кочевник извернулся в лозах, оскалив жёлтые зубы. — Думаешь, на этом всё, паук? Думаешь, мы забудем? — Он высвободил одну руку — недостаточно, чтобы драться, но достаточно, чтобы жестикулировать. — Туннель знает наши шаги. Туннель помнит. Мы будем у расселины раньше, чем ты закончишь считать наши ложки. Пока он говорил, остальные кочевники уже двигались — не к отряду, а прочь, карабкаясь на четвереньках через подлесок. Лозы держали некоторых, но не всех. Двое достигли линии деревьев и бросились в отчаянный бег. Корроу хотел последовать, но Глоаминг поймал его за руку. — Отпусти их. У нас есть, что нужно. Кочевники исчезли в тенях, оставив свои тюки, свою пыль, свою мёртвую фею — и горькое эхо смеха их главаря, затихающее в сумерках. Айала сперва отказалась от вуали. — Я не стану прятать лицо. — Тогда они увидят твои северные метки и убьют нас всех, — сказал Корроу, и акцент снова прокрался в его речь. — Надень вуаль. Она надела вуаль. Глоаминг натянул кривой цилиндр на свои лунные волосы. Поля заслонили глаза. Бандана закрыла рот. Они посмотрели в малое зеркало — одно из украденных — и не узнали себя. — Хорошо, — сказал Корроу. — Ты больше не Глоаминг. Ты... дилер. Контрабандист. Тварь с вирдовых троп. Ходи так, будто дорога — твоя. Говори мало. А когда придётся говорить, говори вот так. — Он продемонстрировал — грубый, гнусавый акцент, рубленые слова. — Мы здеся повидать команданта. Особый товар. Он нас ждал. — Я не могу так говорить, — сказал Глоаминг. — Тогда не говори. Дай мне вести разговор. Они нагрузили рюкзаки фейской пылью — оставив ложки, зеркала, мёртвую фею. Корроу настоял на том, чтобы сохранить банку. — Почему? — спросил Деххеж. — Потому что это ценно. И потому что командант может захотеть доказательств, что мы настоящие дилеры. Настоящие Глумкапы носят трофеи. — Это не трофей. Это труп. — Глумкапы не делают различий. Деххеж ничего не сказал. Но его рука стиснула топор. Пак отвёл Деххежа и Мурту к большому дубу, нависающему над входом в подземелье. Ветви были толстыми, покрытыми мхом, удобными для подъёма. — Ждите здесь, — сказал Пак. — Мы будем смотреть. Когда ворота откроются, мы придём. Мурта взобралась на плечи Деххежа. — Мурта будет... будет... смотреть. Мурта хорошо умеет смотреть. Очень хорошо. Очень... очень... — Она зевнула. — Отдыхай, — сказал Деххеж. — Мы разбудим тебя, когда придёт время. Глоаминг, Корроу и Айала пошли к входу в подземелье — три фигуры в тёмных вуалях и кривых шляпах, их рюкзаки набиты, их оружие скрыто под плащами. Устье пещеры нависало перед ними, изрезанное предостерегающими рунами, что слабо светились красным. — Помните, — прошептал Корроу. — Не смотрите им в глаза. Не говорите, пока к вам не обратятся. И что бы вы ни делали — не касайтесь стен. — Почему? — спросила Айала. — Потому что стены помнят. Они вошли во тьму. Река явилась первой. Она выходила из меж двух холмов, медлительная и странная, её вода — цвета старой ржавчины: оранжево-коричневая, пронизанная прожилками янтаря и серого. Она не искрилась в угасающем свете. Она, казалось, поглощала свет, пила его, хранила как секрет. Берега были лишены растительности. Даже мох почернел и отпрянул от кромки воды. — Бейл, — пробормотала Айала, её скрытое вуалью лицо обращённое к течению. — Так её называют. Вода, что отравляет. Вода, что жжёт. — Отсюда и название, — сказал Корроу. Его акцент снова сдвинулся к Глумкапу — грубый, рубленый, гнусавый. Он уже был в образе. — Бейлтут. Укус реки. Подземелье вздымалось с дальнего берега, как сжатый кулак. Это не было башней, не было крепостью, но единой громадной скалой — монолитом ржаво-красного камня, пронизанного более тёмными красными прожилками, словно сама скала истекала кровью и покрывалась шрамами. Водопады низвергались по одной её стороне, разделяя монолит на две отдельные половины: бастион слева, врата чудовищ справа. Бастион был formidable — стена из пригнанного камня, тридцать футов высотой, усеянная железными шипами и сторожевыми башнями. Факелы горели через равные промежутки, их пламя отражалось в ржавой воде. Здесь жили стражи, здесь комендант держал двор, здесь велись дела подземелья. На другой стороне скалы, отделённые водопадом, врата чудовищ зияли, как тёмные рты. Их было трое — одни на уровне реки, двое вырезанные в скале выше, доступные лишь по узким каменным мостам. Каждые врата были достаточно велики, чтобы пропустить повозку. Каждые врата были запечатаны железными прутьями и сторожевыми рунами. — Стойла, — прошептал Корроу. — Уровни с первого по третий. Рог Изобилия на первом уровне. Кормовой зал. Рядом с кухнями. — Откуда ты знаешь? — спросил Глоаминг. — Потому что я спросил кочевников до того, как вы их убили. — Мы их не убивали. — Одно и то же. Они мертвы для нас. Они приблизились к бастиону. Тропа была узкой, стиснутой рекой с одной стороны и скалой с другой. Вода тихо булькала — звук, похожий на удушье. Воздух пах железом и чем-то более гнусным, чем-то, что было мертво уже очень давно. Двое стражей стояли у ворот. Это были эльфы — поджарые, седовласые, их броня проста, но в хорошем состоянии. Их копья были скрещены над входом. Их глаза были усталыми. — Назовите ваше дело, — сказал один из них. Корроу шагнул вперёд. Его плечи поникли. Его голова склонилась. Он поднял стеклянную банку с мёртвой феей, позволив ей поймать свет факелов. — Доставка для команданта, — сказал он, его голос густой от гнусавого распева Глумкапов. — Особый товар. Он просил хорошего. Он наклонил банку. Застывший крик феи, казалось, двигался в мерцающем свете. Стражи обменялись взглядами. — Комендант не принимает никого без назначения. — Скажите ему, что это от обычных поставщиков. Глумкапов. Он поймёт. — Корроу запустил руку в рюкзак и вытащил малый шёлковый мешочек с фейской пылью. Он бросил его стражу. — На пробу. За счёт заведения. За беспокойство. Страж поймал мешочек. Он поднял его к свету факелов. Синее свечение слабо пульсировало. — Ждите здесь. Он исчез за воротами. Другой страж стоял неподвижно, его копьё всё ещё скрещено, его глаза устремлены в среднее расстояние. Корроу подал малый знак рукой — пальцы растопырены, затем сжаты в кулак. «Молчите. Не говорите». Глоаминг молчал. Айала не двигалась. Страж вернулся. — Комендант примет вас. Следуйте за мной. Не бродите. Не касайтесь стен. Не говорите ни с кем. — И в мыслях не было, — сказал Корроу. Они прошли через ворота. Кабинет коменданта был круглой палатой, вырезанной в живом камне, её потолок терялся в тени. Единственный фонарь свисал с цепи — не фейская пыль, но простое масло, отбрасывая слабый жёлтый свет, что едва достигал стен. Полки выстилали камень, заставленные книгами, свитками и малыми трофеями: глаз василиска в банке, хвостовой шип мантикоры, зуб гидры размером с предплечье. За громадным столом из чёрного дуба сидел комендант. Он не был стар. Его лицо было юным — или было юным когда-то. Теперь оно было измождённым, со впалыми щеками, кожа туго натянута на костях. Его глаза были с красными ободками, налитые кровью, бегающие. Его руки дрожали на столе, пальцы подёргивались, словно перебирали невидимые струны. Он носил богато украшенную броню — отделанную серебром, с эмблемой мятежных лордов на нагруднике, — но она висела свободно на его теле, слишком большая для тела, которое должна была защищать. Он выглядел больным. Он выглядел голодным. Он выглядел как человек, который не спал неделями и не будет спать ещё столько же. — Глумкапы, — сказал он. Его голос был тонким, тростниковым, как ветер сквозь треснувшее окно. — Наконец-то. Я посылал за вами три дня назад. — Дороги плохие, — сказал Корроу, его голос густой от распева Глумкапов. — Бандиты. Рейнджеры. Обычное дело. Глаза коменданта остановились на заспиртованной фее на столе. Его дрожащие руки потянулись и коснулись стекла. — Фея. Настоящая. — Законсервирована в спирте. Всё ещё свежая. Всё ещё... мощная. — Пыль, — сказал комендант, отрывая взгляд. — Мне нужна пыль. Корроу положил шёлковые мешочки на стол — дюжину, их синее свечение пульсировало в тусклом свете. Ноздри коменданта раздулись. Его руки задрожали ещё сильнее. — Эта партия сильная, — сказал Корроу. — Свежая. Тебе захочется попробовать сейчас. Комендант не колебался. Он разорвал мешочек, обмакнул палец в светящийся порошок и поднёс его к носу. Он глубоко вдохнул. Его глаза закатились. Его тело напряглось, затем обмякло. — Ещё раз, — сказал Корроу. — Ещё один. Для ровного счёта. Комендант повиновался. Его рука тряслась так сильно, что половина мешочка просыпалась на стол. Он вдохнул снова — дольше на этот раз, глубже. Синее свечение, казалось, просочилось в его кожу, освещая вены на шее, на висках, на руках. Его глаза закатились. Он соскользнул со стула и рухнул на пол. Корроу стоял над ним, наблюдая. Грудь коменданта поднималась и опускалась — неглубоко, но ровно. Он не был мёртв. Он даже не был без сознания. Его глаза были открыты, устремлены в потолок, не видя ничего. Его губы двигались, формируя слова, не имевшие смысла. Корроу издал медленный вздох. Когда он заговорил снова, акцент Глумкапов исчез. Его голос был плоским, точным — его собственным. — Ключ. Он опустился на колени и обыскал пояс коменданта. Малый железный ключ, тёплый на ощупь, висел на кожаном ремешке. Он высвободил его и поднял. — Это открывает каждую дверь в Бейлтуте. Каждые ворота. Каждую клетку. Айала шагнула мимо него. Её глаза были устремлены на меч коменданта — клинок из тёмной стали, его рукоять обмотана чёрной кожей, единственный рубин в навершии. Она вытащила его из ножен. Металл запел. — Это хорошо, — сказала она. — Это очень хорошо. — Возьми его, — сказал Корроу. — Он может нам понадобиться. Глоаминг опустился на колени рядом с комендантом. Рот эльфа всё ещё двигался, всё ещё шептал. — Река... река поднимается... зубы... они голодны... не пускайте их... не пускайте их... — Он бредит, — сказал Глоаминг. — Он передозировался, — ответил Корроу. — Он будет таким часы. Может, всегда. Он повернул ключ в пальцах. Металл поймал свет лампы — красный, не синий, как угли, спящие под поверхностью. — Рог Изобилия нам не нужен, — сказал он. Глоаминг поднял взгляд. — Что? — Рог Изобилия. Храм. Беженцы. Всё это не имеет значения. — Голос Корроу был спокоен, размерен, словно он объяснял простое уравнение. — Этот ключ открывает врата чудовищ. Мы выпускаем зверей. Хаос распространяется по подземелью, затем по лесу. Король стягивает солдат из Торнгейта, чтобы охотиться на них. Проход стоит пустой. Мы проходим. Мы достигаем Моргенбурга за дни вместо недель. Конец. Рука Айалы стиснула её новый меч. — Ты хочешь выпустить чудовищ. — Я хочу покинуть Вирдвуд. Чудовища — средство. Не цель. — Беженцы умрут, — сказал Глоаминг. — Беженцы уже умирают. Медленно. Это будет быстрее. Чище. Они побегут — или нет. Так или иначе, ворота открываются. — Нет. Глаза Корроу сузились. — Нет? — Нет. — Глоаминг поднялся. Их голос был тих, но ровен. — Храм принял нас. Велрик доверилась нам. Деххеж дал клятву защищать нас. Мы не бросим их умирать, чтобы сэкономить несколько дней в дороге. — Сентиментальность, — сказал Корроу. — Сентиментальность убивает. Я учил тебя этому. — Ты учил меня многому. Это не значит, что я всё усвоил. Айала шагнула меж ними. Её новый меч всё ещё был в её руке. — Я пришла сюда не для того, чтобы устраивать резню беженцев, — сказала она. — Я пришла сражаться с монстрами. Лицом к лицу. Клинок к клинку. Не открывать клетки и смотреть, как они жгут деревни. — Тогда сражайся с ними, — сказал Корроу. — Когда ворота откроются, у тебя будет больше монстров, чем ты сможешь сосчитать. — Не так. Корроу посмотрел на Глоаминга. На Айалу. На ключ в своей руке. — Вы оба глупцы. — Возможно, — сказал Глоаминг. — Но мы глупцы, которые не позволят невинным умереть ради нашего удобства. Долгий миг Корроу не двигался. Его пальцы сжались вокруг ключа. Он мог бежать. Он мог исчезнуть в тенях, открыть ворота сам и позволить хаосу сделать остальное. Они не были ему нужны. Но он потерял бы Глоаминга. Груз ушёл бы. А без груза не было бы уговора. Без уговора не было бы платы. Без платы не было бы ничего. Он бросил ключ Глоамингу. — Ладно. — Его голос был плоским. Пустым. — Сделаем по-твоему, шут. Мы найдём Рог Изобилия. Мы накормим Храм. Мы возьмёмся за руки и споём песни вокруг костра. — Он отступил на шаг, его глаза были холодны. — Но когда Храм падёт — когда клятвы твоего гнома нарушатся, и твоя кобольдка сожжёт себя заживо, и твой сатир убежит обратно в свою умирающую поляну — помни, что я предлагал тебе более быструю дорогу. Ты выбрал медленную. Он подошёл к двери и стал ждать. — А теперь давайте заберём твой рог. Пока я не передумал. Глоаминг посмотрел на Айалу. Айала пожала плечами. — Он всё ещё полезен, — сказала она. — Пока. — Пока, — согласился Глоаминг. Они оттащили коменданта в чулан в углу комнаты — малый, без окон, забитый старыми свитками и сломанным снаряжением. Корроу втолкнул эльфа внутрь, закрыл дверь и повернул другой ключ — не главный, но один из тех, что висели на поясе коменданта. — Он выйдет не скоро. Глоаминг поднял главный ключ. Тот слабо пульсировал — красный, терпеливый, ждущий. — Нам нужно забрать остальных. Деххежа. Мурту. Пака. Мы не сделаем это одни. — Стража увидит их, — сказал Корроу. — Тогда мы найдём другой путь внутрь. Чёрный ход. Служебный туннель. Что-то, что может открыть ключ коменданта. Айала подошла к окну. Внизу река бурлила — ржаво-красная, ядовитая. За ней — дуб, где ждали Деххеж, Мурта и Пак. — Водопад, — сказала она. — На другой стороне скалы. Там может быть вход. Скрытый. — Или используем врата чудовищ на нижнем уровне, — сказал Корроу. — Меньше стражи. Надзиратели не ожидают, что кто-то войдёт через стойла зверей. Глоаминг посмотрел на ключ. На дверь. На окно. — Мы выходим. Мы находим остальных. Потом решаем, как вернуться. — А если стража остановит нас? — спросила Айала. Глоаминг поднял банку с феей. — Мы скажем им, что комендант послал нас за остальной частью доставки. Остальными Глумкапами. Ещё пыль. Ещё трофеи. — Они могут не поверить нам. — Тогда мы бежим. Корроу открыл дверь. Коридор за ней был пуст. — После тебя, шут. Они пошли в тени, главный ключ тёплый в руке Глоаминга, бред коменданта затихающий позади. Дуб был стар — старше вирдвуда, старше Храма, старше, быть может, эльфов, что первыми вырезали подземелье из ржавой скалы. Его ствол был толст, как хижина, его корни извивались по земле, точно хватающие пальцы. Ветви раскинулись широко, их листья тёмные и густые, скрывая Деххежа, Мурту и Пака от глаз надзирателей внизу. Они ждали уже час. Может, два. Время двигалось странно, когда ты прятался на дереве, глядя на ворота, которые не открывались. Деххеж сидел спиной к стволу, его каменный топор поперёк колен, его глаза прикованы к бастиону. Мурта сидела на ветке рядом с ним, её хвост обвился вокруг дерева, её малые когти впивались в кору. Пак лежал на животе на более высокой ветке, его подбородок покоился на сложенных руках, его ноги свисали. — Они должны были уже подать знак, — сказал Деххеж. — Терпение, — ответил Пак. — Терпение — первый урок магии. Второй — тоже терпение. Третий... — Я не учусь магии. Я учусь ожиданию. Это разные вещи. — Разве? — Пак перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Ожидание — это форма медитации. Медитация — это форма магии. Следовательно, ожидание — это магия. — Это не логика. Это поэзия. — Поэзия — это форма логики. Просто красивее. Хвост Мурты дрогнул. — Мурта не... не понимает. Магия — это... это... огонь. Огонь не ждёт. Огонь... голоден. Деххеж повернулся посмотреть на неё. — Твой огонь откуда-то приходит. Ты когда-нибудь думала — откуда? Мурта моргнула. — От... от Мурты? Из костей? Из... из... — Она пожала плечами — малый, беспомощный жест. — Изнутри. — От богов, — сказал Деххеж. Его голос был тих, уверен. — Вся магия приходит от богов. Луна дала мне камень. Луна дала жрицам исцеление. Луна смотрит за Храмом, карает злых, награждает верных. — Луна — это камень, — сказал Пак. Он сказал это не насмешливо. Он сказал это как факт, как замечание, что вода мокрая или что у оленя четыре ноги. — Луна — это богиня, — ответил Деххеж. — У неё есть воля. У неё есть лицо. Она обратила на меня свой взор, когда я дал клятву, и с тех пор не отводила его. — Ты веришь, что боги — это... что? Цари? Судьи? Счетоводы, ведущие книги добра и зла? — Я верю, что они видят всё. И что они действуют, когда смертные выходят за пределы того, что правильно. Пак рассмеялся — мягкий, музыкальный звук. — Если боги видят всё, почему вокруг столько страданий? Почему злые процветают? Почему беженцы Храма голодали, пока король пирует? Челюсть Деххежа сжалась. — Боги действуют путями, которых нам не понять. — Это не ответ. Это стена, за которой ты прячешься. — Пак сел, скрестив ноги. Его копыта свисали с ветки. — У сатиров другое понимание. Мы жили в полянах дольше, чем стоит твой Храм. Мы наблюдали богов — настоящих богов, не тех, что выдумали эльфы, — и мы научились. — Научились чему? — Что боги не над нами. Они рядом с нами. Старше — да. Мудрее — возможно. Сильнее — несомненно. Но не... отдельны. — Пак повёл рукой в сторону неба, дерева, реки внизу. — Боги подчинены тем же законам, что и мы. Они рождаются. Они живут. Они умирают. Просто живут дольше. Много дольше. Для подёнки эльф — бог. Для эльфа сатир — бог. Для сатира... — Он улыбнулся. — ...гора — бог. Всё дело в перспективе. — Это не вера. Это... упрощение. — Это ясность. — Голос Пака стал мягче, искреннее. — Овладение магией требует спокойной души. Не страха. Не отчаянной молитвы. Не торговли с невидимыми судьями. Спокойствия. Ты достигаешь спокойствия, избегая страха, отпуская чрезмерные желания, принимая, что вселенная не смотрит на тебя. Ей всё равно, преуспеешь ты или провалишься. Она просто... есть. — Тогда в чём смысл магии? — спросил Деххеж. — Если боги не вмешиваются, если они не отвечают на молитвы, если они не карают злых — почему Луна дарует мне камень? — Луна не дарует тебе камень. Луна и есть камень. Ты научился говорить с ней. Просить её поделиться своей природой. Луна не выбирала тебя. Ты выбрал Луну. Деххеж молчал долгий миг. — Это ересь. — Это философия. Ересь — это то, как власть имущие называют идеи, которые не могут контролировать. Мурта слушала, склонив голову, её жёлтые глаза двигались меж гномом и сатиром, как у зрителя игры, которой она не вполне понимала. — Мурта не... не знает, кто... кто прав, — сказала она. — Но Мурта знает огонь. Огонь... голоден. Огню всё равно, хорошая Мурта или... или плохая. Огонь просто... ест. Огонь не бог. Огонь — это... это... огонь. — Тогда что такое огонь? — спросил Пак. Мурта задумалась. Её хвост свернулся. Её когти застучали по коре. — Огонь — это... это... друг. Голодный друг. Друг, который не... не слушается. Но хочет. Хочет... — Она боролась за слово. — ...понять. Деххеж посмотрел на неё. — Ты думаешь, у огня есть воля? — Мурта думает, огонь... одинок. Огонь жжёт, потому что он не... не знает как... как... — Она взмахнула когтями. — ...как быть не жгущим. Пак улыбнулся. — Кобольдка мудрее нас обоих. — Мурта не... не мудрая. Мурта — это... это... Мурта. — Это одно и то же, — сказал Пак. Деххеж покачал головой, но в этом не было гнева. — Ты скручиваешь слова, как лозы, сатир. — Слова и есть лозы. Они растут там, где ты их сажаешь. Внизу ворота бастиона открылись. Три фигуры вышли из тени ворот. Они шли быстро, опустив головы, их скрытые вуалью лица отвёрнуты от света факелов. Надзиратели на стене смотрели, как они проходят, но не окликнули. Доставки коменданта были не их заботой. Глоаминг, Корроу и Айала пересекли узкую тропу меж рекой и скалой. Ржавая вода булькала. Водопад ревел в отдалении. Когда они достигли линии деревьев, Глоаминг поднял взгляд. — Мы вернулись, — позвали они тихо. — Спускайтесь. Деххеж спустился первым, его каменный топор закинут за спину. Мурта последовала за ним, её когти находили опору в коре. Пак перепрыгивал с ветки на ветку, бесшумно приземлившись на мох. — Комендант? — спросил Деххеж. — Обезврежен. Заперт в чулане. — Глоаминг поднял главный ключ. Тот слабо пульсировал красным в темноте. — Это открывает каждую дверь в Бейлтуте. Каждые ворота. Каждую клетку. Глаза Деххежа расширились. — Рог Изобилия... — Мы не знаем, где он точно. Но мы точно знаем, что он где-то внутри. Но мы не можем вернуться через главные ворота. Стража может узнать нас без маскировки Глумкапов — или нет, но они не пропускают любопытных посетителей. Позади них факелы бастиона мерцали. Надзиратели не преследовали. Впереди ждало подземелье. Current Mood: sleepy Current Music: Elton John - Elton John (70 Comments |Comment on this)
Monday, May 18th, 2026
rex_weblen	12:12a	Soundtracks to History Альбом: Electronic Sound Исполнитель: George Harrison Год Выхода: 1969 Жанр: Noise, industrial, experimental Cцена: Beetles fans worldwide Оказывается, что еще один член Битлз на закате этой группы ударился в лютую экспериментальную электронщину и индастриал. Что в этом направление двигалась равно одна половина этой группы, может что-то сообщить об ее распаде. Видимо что-то в этом направления было неописуемо притягательное для одной половины и отталкивающее для другой. По содержанию это беспорядочный набор разнородных электронных звуков сваленных в кучу. Большая их часть могла бы быть на альбоме группы «Throbbing Gristle». Но в отличие от вышеупомянутой группы тут эти звуки в музыку так и не складываются. Тем не менее, как и в случае с альбомами «Unfinished Music» Джона и Йоко я не считаю, что этот альбом нужно совсем списывать со счетов. Он вполне может быть интересен как историческая веха в развитие этого жанра. С другой этот стороны в чем-то альбом даже лучше чем «Unfinished Music». Потому что тут нет такого мощного давления личности музыканта. Тут есть только звуки, которые можно просто слушать. Current Mood: cold Current Music: George Harrison - Electronic Sound (39 Comments |Comment on this)
aculeata	11:30p	Вижу, как популярна статья пулитцеровского лауреата в NYT -- но ведь она совсем не изобретательная? А вот помнит кто-нибудь блоггера Ирину из Норвегии, которая рассказывала, как в норвежском детском саду, коллективно изнасиловали многими извращенными способами ее ребенка В Костюме Путина -- на нарочно организованном для этого маскараде? Один из воспитателей был в костюме жирафа. Тут еще -- кинологи пускаются в объяснения, что-де собак нельзя натренировать насиловать заключенных, ветеринары обзывают читателей NYT идиотами -- а попробуйте докажите, что нельзя натренировать воспитателя в костюме жирафа. Надо было тренировать группу маньяков, и одевать их в интересные костюмы. Ну орангутангов, на худой конец. Аудитория желтой прессы стала непритязательней. Прочитала у Ивана Давыдова, будто психиатры отмечают, что и бред шизофреников стал гораздо однообразнее, и докторам скучно. Что-то надо с этим делать. (5 Comments |Comment on this)
aculeata	9:51p	Янпольский, дорогой, внятно изложил насчет имитации как фсбшного искусства. У них давно есть такой искусственный hive mind, который в целом работает, как сегодняшние речевые модели. Причем это эффективнее других фсбшных разработок: например, необходимость "превентивного удара" по Украине каким-то образом убедила людей неглупых, ну потому что бывают же ситуации, когда нужен превентивный удар, и вот, опять же, подлетное время. Сейчас это корректируется, потому что подлетное время удалось только ухудшить (такое бывает, вероятно, и с реальными превентивными ударами, но тогда уже корректировать нечего и некому), возникают идеи, что нет, нужно было просто защитить всех русских от дискриминации; потом они в захваченных областях этих русских сами поубивали или отправили в мясные штурмы -- так что опять нет, а нужно нам было захватить плодородные земли, а еще, кстати, мы вот говорили, но забыли, а теперь вспомнили, что там нацисты. Этот hive mind и есть убийца украинцев, Навального, "наших мальчиков" этих (иногда реально похищенных на улице для исполнения ими воинского долга перед родиной), женщины в Химках. Люди боятся искусственного интеллекта, но он уже давно реализован на мясных перфокартах. Как раз тот, что реализован иначе, может быть, будет способен действовать с меньшим, или хотя бы с менее унылым садизмом. Пишет Янпольский: 18+ Имитация и провокация. Когда Нью Йоркцы, срочно захотевшие движухи, избирали городским головой Мамдани, я говорил, что во-первых он скорее исламист нежели чем социалист, а во-вторых, в силу устройства местной власти, мэр в одиночку не может сделать ничего значительного, кроме политических провокаций например левацкого и, что гораздо вероятнее — анти-семитского толка. Так и вышло — мамданькин антисионизм пока самое результативное действие улыбчивого гаденыша-популиста — из недавнего твиты про "исламофобию" и "накбу" с фото выдаваемой за "survivor" этнически боснийской бабки, которую в младенчестве вывезли из Иордании, и беженкой от сионистских агрессоров ни она ни ее предки никак быть не могли. Вообще суть самой идеи "накбы" имитация, создание "нарратива идентичного натуральному" — страдания изобретенного в 1967 году на Лубянке "палестинского народа" уравниваются с Холокостом. Вот, смотрите — у палестинцев есть своя "Катастрофа" — Накба, и "пережившие" ее — бабка, и собственный Эли Визель (даже целый Хамас Эли Визелей), а Газа — как Варшавское Гетто, или еще круче, о чем вам прокукарекает смелый активист или журналист (прям как смелые журналисты, разоблачившие Уотергейт или активисты в Сельме), которых за это подвергнут преследованиям, как при маккартизме. Вернемся к нашему барану — еще он устраивает пиар-провокации против миллиардеров и открывает казенные продмаги для нищих, главным результатом чего станет разорение семейных бакалейных лавок (бодег) в бедных районах. "Мы за русских мы за бедных", гласил лозунг ЛДПР авторства великого Жириновского... В данном случае речь идет о фальшивой борьбе за социальную справедливость. Подделка никогда не бескорыстна. Никто не делает фальшивые сумки Louis Vuitton просто так. То же и в политике и публичной дискуссии — имитации продают и обменивают на должности, дурацкие премии и соцсетевую популярность. Спросите у Греты, Мамдани и Николаса Кристофа — выгоднее, чем паленые сумки (8 Comments |Comment on this)
tiphareth	2:45p	выступали на митингах, махали аквафрешем По поводу "достижений Майдана": Майдан пришел к успеху там, где болотное движение 2010-2012-го просрало все полимеры. Что характерно, активисты болотной движухи (как наци, так и мерзкие сислибы типа Немцова и Маши Гайдар) постоянно туда ездили, выступали на митингах, махали аквафрешем, плакаты за солидарность с белогандонами и аквафреши присутствовали на Майдане постоянно. То есть в 2013-м и вплоть до февраля 2014-го Майдан и болотная были по факту единым целым. На "Русских маршах" и на всех митингах белогандонной интеллигенции в 2013-2014 люди ходили с плакатами за солидарность с Майданом, в 2014-м один из трех, кажется, "Русских Маршей" был целиком посвящен обличениям крымнаша и солидарности с Правым Сектором. Если бы не агрессия путлеровцев, Украина построила бы себе экономическое чудо по образцу Саакашвили и сейчас жила бы не хуже Восточной Европы. Естественно, путлероиды это отлично понимали, и именно поэтому без перерыва атаковали Украину, не давая украинцам сосредоточиться на уничтожении ебаной сраной советчины, которая душила страну и продолжает ее душить. Привет Current Mood: sick Current Music: Pulsar - MEMORY ASHES (263 Comments |Comment on this)
tiphareth	10:39a	приговор "русской национал-демократии" Меня изрядно огорчает, что Крылов не дожил до апотеозиса путлеровщины и не завел себе зет-блог с рекламой успехов русского оружия. Понятно, что внутри себя Крылов скорее завидовал достижениям майдана, ненавидел путлера, и мечтал маршировать в том сегменте "русского марша", где несли украинские флаги и требовали уничтожения путлеризма. Не думаю, что Крылов, предоставленный сам себе, стал бы пропагандировать "сво". Но под давлением кураторов (над Крыловым висел срок по 282 и куча незакрытых дел) ему приходилось дичайше извиваться, чтобы примирить голос совести и голос куратора. Это было, конечно, неприятное зрелище, но нереально захватывающее, примерно как чесать вонючий гнойник. Я до сих пор периодически захожу смотреть на конвульсии зетников из числа бывших сатанистов, авангардистов и еретиков (типа Варракса), это зрелище завораживает не меньше, чем концерты Отто Дикс с советскими флагами и портретами Сталина. Сегодня мне попался телеграм Александра Храмова https://t.me/s/khramov_alexander/ это такой идейный наследник Крылова, вероятно, последний из. Храмов (как и положено наследнику Крылова) в основном хуесосит путлера за разрушение комфортной жизни (комфорт и вкусно покушать, это, согласно Крылову, должна быть русская национальная идея, главная и единственная). Также он хуесосит путлера за героизацию сталинизма и превозносит хруст французской булки, Крылов тоже очень любил. До кучи, Храмов беспокоится насчет демографии и насчет того, что украинцы навеки записали русских в говно, и уже наверное никогда их из говна не выпишут, вместо того, чтобы переезжать в сраную и делаться русскими. Думаю, что Крылов писал бы нечто похожее, если б не куратор, который стоял над душой и требовал текстов с пропагандой "русской весны" и крымнаша. В принципе, позиция Крылова есть своего рода приговор "русской национал-демократии", которая пыталась сочетать национализм и европейские ценности (в первую очередь, комфорт и вкусно покушать). Изрядное количество русских наци разных расцветок (от Поткина и Горского до нацболов и гитлероидов) не постеснялись поддержать Украину, отсидели, и сейчас живут в эмиграции и посильно кладут говно на путлера, многие воюют. Но если ваша национальная идея это комфорт и вкусно покушать, сидеть вам не захочется, а из этого уже логически вытекает и поддержка крымнаша, и соучастие в геноциде, и гнусная смерть в ковидном концлагере. Тот парадоксальный случай, когда более людоедские взгляды приводят к менее людоедской жизненной стратегии. Крылова жалко, положим, а вот "национал-демократию" жалеть нечего, она была говном с самого начала, и окончательно раскрылась как говно в 2022-м, когда гнусные уебища типа "юнемана" занимались национал-демократическим плетением маскировочных сетей в поддержку "бойцов СВО". Если ваша основная ценность это комфорт и вкусно покушать, в приличной стране вы проживете свою жизнь добропорядочным бюргером. Но в сраной, с подобными ценностями, вы помрете в мясном штурме либо ковидном бараке, и то если повезет. Привет Current Mood: sick Current Music: Pulsar - MEMORY ASHES (117 Comments |Comment on this)
aculeata	8:38a	На закате Европы встанет в дверном проёме Облаченная в Солнце Блудница, и маленький зверь Королем всех котов, фартовавших у нас на раёне, Зыркнет огненным глазом и ляжет лениво под дверь. От небесного неба и вниз, под подземную землю Невозможно упасть, лишь взлететь, надрывая мотор: -- Я реаниматолог, я жизни совсем не приемлю, Я читатель агоний, сосудистой ивы топор. -- Я танцор козловяка, жених венценосного блуда. -- Я тоска всех свободных по потной руке палача. -- Я позор звукоряда, влетевший в трубу ниоткуда. -- Я игривый флакончик, я огненный кончик бича. Подбирается партия, карты уже раздаются, И придурочный мастер -- он мне от рожденья знаком -- Опрокинутый камень, могила, прикрытая блюдцем -- Режет мел мезозоя, как бритвой, своим колпаком. (Comment on this)
aculeata	5:21a	Московский писатель Лукомников, Чтоб не обижать уголовников, Собрал им андроида, Качка-гуманоида Со встроенным спиртоприемником. (не спрашивайте) (Comment on this)
Sunday, May 17th, 2026
rex_weblen	6:49p	Тайны замка Моргендау: глава 7 >Глава переносит читателя в эльфийский двор, где Сильвен — бывший любовник Глоаминга и командир Дикой Охоты — возвращается после неудачной погони. В первой сцене он совершает ритуальное разоблачение: снимает маску оленьего черепа, плащ из волчьих шкур и рубаху из человеческой кожи, после чего очищается в ледяной воде. Во второй сцене он приходит к королю Оберону, и между ними происходит интимный разговор. Оберон раскрывает тайну трёх предметов из пролога — колокольчика (язык его брата, вырезанный медным лезвием), пера (кровавый договор с Храмом Кровавого Мха) и глиняного диска (восстание лунного культа и убийство верховной жрицы). Сильвен, уставший быть «украшением в позолоченной клетке», добровольно вызывается стать ритуальной жертвой. В третьей сцене Оберон совершает жертвоприношение: пронзает Сильвена стрелами на древнем алтаре, и из крови убитого рождается Великий Ловчий — сверхъестественный дух-убийца в форме гигантского чёрного кота, сотканного из отсутствия. Король приказывает ему охотиться на отряд Глоаминга. В финальной сцене Оберон, оставшись один, пытается подавить сомнения в правильности своего решения, убеждая себя, что Глоаминг представляет угрозу, хотя сам не уверен в этом. Он приказывает принести вина и наложницу, чтобы заглушить тревогу. Глава завершается образом Ловчего, бегущего сквозь вирдвуд к ничего не подозревающей добыче. Тайны замка Моргендау: книга 1: В лесах глава 7: Интерлюдия в королевском дворце текст c иллюстрациями. Охота была окончена. Сильвен стоял один в предпокое, и каменные стены холодили его обнажённые плечи. Факелы чадили. Воздух пах дымом, потом и мокрым мехом мёртвых волков. Он снял маску оленьего черепа первой. Рога поймали свет — белые как кость, острые как копья. Он поднял маску над головой медленно, нарочито, словно снимал корону. Кожаные ремни оставили красные рубцы на его щеках. Он коснулся их. Они были тёплыми. Они исчезнут к утру. Он положил маску на каменный стол. Пустые глазницы уставились в потолок. Затем — плащ из волчьих шкур. Мех свалялся от крови — не его собственной. Волки погибли на охоте, их глотки были перерезаны его копьём. Он носил их шкуры как обещание: я — охотник. Я — не добыча. Теперь плащ казался тяжёлым. Неправильным. Он расстегнул бронзовую фибулу у горла и дал плащу упасть на пол. Тот приземлился с влажным стуком. Он не посмотрел на него. Последней — рубаха. Она не была мехом. Не была кожей. Не была шерстью, или шёлком, или льном. Она была человеческой кожей — растянутой, дублёной, сшитой сухожилиями. Он расстегнул её медленно. Каждая пуговица была костяшкой пальца. Каждая петля — разрезом в коже. Рубаха отошла от его груди, как вторая кожа — тёплая, влажная, живая. Он дал ей упасть. Наг теперь. Не уязвим. Пока нет. Просто... обнажён. Он пошёл к купальне. Вода была холодной. Она и должна была быть холодной. Жар охоты, кровь, пот — всё это должно было быть смыто, прежде чем он сможет войти в присутствие короля. Сильвен шагнул в бассейн. Вода поднялась до пояса. Он сложил ладони и вылил воду на голову, на плечи, на грудь. Рубцы от маски защипало. Холод ощущался как прощение. Он тёр руки, пока они не покраснели. Его ладони, всё ещё запятнанные чем-то темнее грязи, потребовали больше времени. Когда он был чист — когда вода стала серой, а факелы прогорели почти до углей, — он вышел. Слуги разложили его одежды на кедровом сундуке. Шёлк. Тонкой пряжи, бледный как лунный свет. Он одевался медленно: нижняя рубаха, туника, пояс, штаны. Ни брони. Ни трофеев. Ни маски. Он посмотрел на себя в полированное бронзовое зеркало. Вот кто ты, — подумал он. — Не охотник. Не убийца. Консорт. Украшение. Вещь, которую король держит в позолоченной клетке. А сегодня ночью, возможно, — жертва. Он пошёл к тронному залу. Тронный зал был почти пуст. Оберон сидел на обсидиановом троне один, скрестив ноги, соединив кончики пальцев. Его корона — венец из плетёных рогов — покоилась на подушке рядом с ним. Он не носил её наедине. Она была для двора, для подданных, для представления власти. Здесь, один с Сильвеном, он носил лишь шёлковый халат и улыбку. — Иди сюда, — сказал он. Сильвен пересёк мраморный пол. Его босые ступни не издали ни звука. Он опустился на колени перед троном — не потому, что ему приказали, но потому, что он всегда вставал на колени. Оберон протянул руку и поднял его — к себе на колени, в свои объятия. — Ты холодный, — пробормотал король, оборачивая свой халат вокруг плеч Сильвена. — Купальня была холодной. Она и должна быть холодной. — Я знаю. — Оберон поцеловал его в лоб. — Ты хорошо справился сегодня. Охота была успешной. — Мы не поймали шута. — Охота была не о шуте. — Пальцы Оберона прочесали влажные волосы Сильвена. — Охота была о благодати. Кернонн доволен. Я почувствовал это в вое. — Рейнджеры мертвы. Все. Рука Оберона остановилась. — Все? — Тень убила их. Тень шута. Тёмный эльф. Он перерезал их, пока они были опутаны лозами. Король молчал долгий миг. Затем его рука возобновила движение. — Нам понадобится больше рейнджеров. — Как ты... — Тем же способом, каким мы всегда их заменяли. Деревни к югу от перевала плодородны. Люди не заметят пропажи нескольких новорождённых. Сильвен ничего не сказал. Он слышал это раньше. Он перестал тревожиться об этом годы назад. — Мой король, — сказал он, — почему мы охотимся на шута? Что они сделали? Глаза Оберона сузились. — Ты спрашиваешь это сейчас? После того как вызвался на жертвоприношение? — Я хочу понять. Король помолчал. Затем вздохнул — долгий, медленный вздох, пахнущий вином и мёдом. — Шут рассказал шутку, — сказал он. — На великом празднестве. Перед тем как бежать. Шутка была о трёх предметах. — Каких предметах? Оберон поднялся. Он подошёл к малому сундуку у стены, открыл его и вынул три предмета. Он положил их на подлокотник трона. Треснувший медный колокольчик. Без язычка. Помятый. Одно-единственное белое перо, замаранное тёмным у острия. Глиняный диск с оттиснутым полумесяцем и сломанной стрелой. — Колокольчик, — сказал Оберон, — означает голос, который был заставлен умолкнуть. Голос моего брата. Он пытался поднять северных лордов против меня. Я не мог убить его открыто. Поэтому я приказал вырезать ему язык медным лезвием. — А перо? — Письмо. Договор. Подписанный моей собственной кровью. Храм Кровавого Мха помог мне... устранить моего брата. Тёмное пятно — моя кровь. Я написал письмо на пергаменте из кожи белого лебедя. Единственного в вирдвуде. — А диск? Лицо Оберона потемнело. — Восстание. Лунный культ. Жрицы, которые думали, что могут бросить вызов моей власти. Их предводительницей была Верховная Жрица Лунного Храма — та, которую посетил твой шут. Я выстрелил ей в спину, когда она бежала. Сломанная стрела — её. Сильвен смотрел на предметы. — Шут знал всё это? — Похоже на то. Каким-то образом они выбрали для шутки именно это. И каким-то образом они раздобыли именно эти предметы. Если это не была намеренная попытка шантажа?.. Тогда кто-то подложил эти предметы в покои. Кто-то, кто хотел, чтобы я знал, что они знают. — Голос Оберона понизился. — Я не знаю, кто. Я подозреваю Храм Кровавого Мха. Или мятежных лордов. Или самого шута — ведущего более глубокую игру, чем я воображал. — А теперь? — Теперь шут бежит. Мы знаем, что он посетил Лунный Храм. Теперь он приближается к Подземелью Бейлтута. Похоже, они пытаются собрать армию. Армию — для чего? Для переворота? Пока что им удалось собрать лишь горстку сломанных вещей: храмового стража-гнома, огненную ведьму, юного сатира. Они не представляют настоящей угрозы. Но если им удастся заключить союз с мятежными лордами?.. И эта тень, что, кажется, охраняет шута. Они всё ещё живы лишь благодаря тени. Нам нужно что-то с ней сделать. Сильвен поднялся. Он подошёл к Оберону и взял руки короля в свои. — Тогда позволь мне помочь тебе. В последний раз. — Ты уже вызвался. — Я знаю. — Сильвен поцеловал костяшки короля. — Я хочу, чтобы ты знал — почему. — Почему? — Потому что я люблю тебя. Потому что я всегда любил тебя. Потому что я устал быть украшением в позолоченной клетке. Позволь мне быть полезным. Позволь мне быть жертвой, которую требует Кернонн. Глаза Оберона заблестели. — Ты уверен? — Я уверен. Они обнялись. Три предмета лежали на подлокотнике трона, свидетели сделки, которой ни один из них не понимал вполне. Палата под дворцом была старше тронного зала, старше города, старше эльфов, которые её построили. Сильвен спускался по винтовой лестнице, и его босым ступням было холодно на стёртом камне. Он не носил шёлка теперь. Он не носил ничего. Ритуальная площадка была кругом из чёрного мрамора, изрезанным рогами, бегущими оленями и символами, у которых не было имён. В центре стоял деревянный столб — не высокий, не толстый, но древний. Дерево потемнело от старой крови. Оберон ждал у столба. Он носил одежды жреца теперь — белая шерсть, без украшений, его ступни босы. Его корона осталась на подушке наверху. Здесь он не был королём. Он был сосудом. — Ложись, — сказал он. Сильвен лёг на холодный камень. Он не дрожал. Первый предмет: рубаха из человеческой кожи. Оберон не надел её на Сильвена. Он сложил её и положил под голову охотника, как подушку. — Кернонн. Прими того, кто носил кожи павших. Он отдаёт свою кожу теперь. Второй предмет: плащ из волчьих шкур. Оберон простёр его над телом Сильвена, покрыв его от шеи до пят. Мех был тёплым. Кровь была смыта, но запах остался. — Кернонн. Прими этого волка, что бежал с твоей стаей. Оберон взял третий предмет: маску оленьего черепа. Он возложил её на лицо Сильвена. Рога легли на камень. Пустые глазницы уставились в потолок. — Кернонн, — прошептал Оберон. — Прими этого охотника, что охотился во имя твоё. Пусть самый способный охотник ныне станет добычей. Дабы он мог стать охотником в твоих охотничьих угодьях, великий Кернонн. И дабы один из твоей собственной охотничьей свиты мог заменить его в нашем мире — тёмным образом. Оберон отступил на шаг. Он поднял руки. Он начал произносить речитатив. Слова были стары — старше эльфийского, старше вирдвуда, старше луны. Они не имели смысла ни в одном живом языке. Это были звуки, предшествовавшие языку: голод, холод, рык хищника, хныканье добычи. Сильвен закрыл глаза. Первая стрела ударила его в плечо. Он не вскрикнул. Вторая стрела ударила в рёбра. Третья пробила бедро. Четвёртая — пятая — шестая — он потерял счёт. Стрелы не должны были убить быстро. Они должны были открыть тело, позволить душе выйти сквозь раны, напитать землю, и бога, и великую тьму, что ждала под камнем. — Кернонн, — произносил Оберон. — Кернонн. Кернонн. Кровь собралась в лужу вокруг тела Сильвена. Она впиталась в волчий мех, в оленью маску, в рубаху из человеческой кожи под его головой. А затем — нечто двинулось. Не Сильвен. Он был недвижим. Его грудь перестала подниматься. Нечто иное. Кровь начала подниматься — не как жидкость, но как дым. Чёрный дым, густой как масло, поднимающийся из ран, из рта, из пустых глазниц маски. Дым сгустился над телом, принимая форму. Не человека. Не волка. Не оленя. Великий Кот. Размером с быка. Мускулы, как свёрнутые канаты. Хвост, что хлестал беззвучно. Его шкура была чёрной — не чернота меха или тени, но чернота отсутствия. В свете факелов он выглядел как дыра в мире, пустота в форме хищника. Он открыл глаза. Они были красными. Не светящиеся. Не горящие. Просто... красные. Глубокий красный. Красный цвет крови в свете факелов. Великий Ловчий повернул голову к Оберону. Король не дрогнул. — Охоться, — сказал он. — Охоться на шута. Охоться на тень. Охоться на гнома, кобольдку, сатира. Охоться на них до самого Торнгейта. Убей их всех. Ловчий моргнул. Затем он прыгнул — не к лестнице, но сквозь неё, сквозь камень, сквозь землю, сквозь корни, и скалу, и тьму. Он исчез. Оберон стоял один в палате, окружённый стрелами, и кровью, и телом того, кто любил его. Он не плакал. Он пошёл вверх по лестнице. Тронный зал был пуст. Оберон сидел на обсидиановом троне, его корона рядом с ним, его руки на коленях. Три предмета — колокольчик, перо, диск — всё ещё лежали на подлокотнике. Он смотрел на них, не видя их. Что, если... Он оттолкнул эту мысль. Но она вернулась. Что, если они просто хотят уйти? Что, если Глоаминг не планирует переворот? Что, если они просто бегут? В Моргендау. К своему праву по рождению. К человеческому трону, который ничего для меня не значит? Если Глоаминг движется на запад — прочь от Вирдкона — они не представляют угрозы моему правлению. Тогда жертва Сильвена была бы напрасной. Он поднялся. Он подошёл к окну. Луна была высокой, полной, равнодушной. Нет. Глоаминга в последний раз видели у Подземелья Бейлтута. Зачем идти туда? Чтобы заключить союз с мятежными лордами. Чтобы собрать армию. Чтобы выступить на мой двор с чудовищами за спиной. Мне следовало призвать Ловчего раньше. Мне следовало убить их в вирдвуде, до того как они достигли Храма, до того как они собрали свою стаю сломанных вещей. Он отвернулся от окна. Сделано. Ловчий охотится. И скоро шут будет мёртв. Он хлопнул в ладоши. Вошли слуги — безмолвные, в рясах, с опущенными глазами. — Вина, — сказал Оберон. — И девушку из восточной провинции. Ту, что с рыжими волосами. Пришлите её в мои покои. Слуги поклонились и вышли. Оберон посмотрел на три предмета в последний раз. Он взял треснувший медный колокольчик и повернул его в руках. Тот не зазвонил. Он не звонил уже много лет. — За тебя, Сильвен, — прошептал он. — За тебя. Он поставил колокольчик и пошёл к своим покоям — к вину, и плоти, и забвению. Позади него, на троне, три предмета ждали. Ловчий бежал сквозь вирдвуд, беззвучный как дыра в мире, охотясь на то, что ещё не знало, что за ним охотятся. Current Mood: sleepy Current Music: Electronic Sound - George Harrison (68 Comments |Comment on this)
Saturday, May 16th, 2026
rex_weblen	9:42p	Soundtracks to History Альбом: Songs from the Room Исполнитель: Leonard Cohen Год Выхода: 1969 Жанр: Folk Cцена: Greenwich Village Второй альбом Гениального Леонарда Коэна, как обычно мрачный и пронзительный, обладающий истиной поэтической глубинной. Поэтому сразу понятно, что этот альбом очень хороший. Но ему не посчасливилось быть зажатым между двумя действительно великими альбомами «Songs of Leonard Cohen» и « Songs of Love and Hate». Поэтому этому альбому часто дастается не так много любви и винимания как он заслуживает. Акустический звук на этом альбоме сделан довольно интересно. Почти в кажлм треки есть основной аккомпонемент, состящих из обычных звуков гитары. И есть как бы второй слой, состоящий из необычных звуков. Иногда это электрогитара, ино что щипковое, напоминающее психоделический фолк. Треки: Bird on the Wire — очень глубокая интроспективная песня, в которй певец исследует свою личность. Мне нравятся тут строки: « Oh like a baby, stillborn \\ Like a beast with his horn \\ I have torn everyone who reached out for me» Story of Isaac — Этот трек очевидно основан на впечатлениях от игры «Binding of Isaak». Это такое же переосмысление этой легенды. В отличие от известной библейской истории рука Авраама в этой песни останавливается не Б-гом, а красотой природы: « You who stand above them now \\ Your hatchets blunt and bloody\\ You were not there before\\ When I lay upon a mountain\\ And my father's hand was trembling\\ With the beauty of the word » . Сам миф тут расширяется на проблему войны в современном обществе: « I will help you if I must \\ I will kill you if I can \\ And mercy on our uniform \\ Man of peace or man of war \\ The peacock spreads his fan » A Bunch of Lonesome Heroes — абстрактная баллада о «героях», которые вовсе не горды тем, что они сделали. The Partisan — Эта песня основана на мемуарах бойца французского сопротивления. И она содеожит фрагменты на франзузском. Seems So Long Ago, Nancy — эта печальная песня поется про женщину, Нэнси. Предположительно проститутки или куртизантки, знакомой Коэна, которая застрелила себя из дробовика в 1965-том году. The Old Revolution — Загадочный трек. Не понятно о чем тут поется, об аде или о реальной Революции. Это может быть революция против собственной природы: «To all of my architects \\ let me be traitor \\ Now let me say I myself gave the order \\ To sleep and to search and to destroy» The Butcher — Еще одна интересная песня. Лирический герой видит месняка забивающего агнца. Он обвиняет его в жестокости. Но месник отвечает: такова моя природа. Потом лирический герой употребляет героин. You Know Who I Am — Еще одна философская песня о Б-ге:«Sometimes I need you naked \\ Sometimes I need you wild \\ I need you to carry my children in \\ And I need you to kill a child». Lady Midnight — cтранная баллада или что-то типа того про попытку получить урок или опыт у «Леди Полночь». Tonight Will Be Fine — Это вроде как более простая песня, которая закрывает альбом, где лирический герой обращается к своей девушке или жене. Но она достаточно важна, потому что тут пояаляется тема комнаты:«I choose the rooms that I live in with care \\ The windows are small and the walls almost bare \\ There's only one bed and there's only one prayer \\ I listen all night for your step on the stair» Current Mood: sleepy Current Music: Leonard Cohen - Songs from the Room (36 Comments |Comment on this)
siblington	11:17p	кЪ генеалогии анона (1 Comment |Comment on this)
aculeata	9:10p	Учат нас читать новости так: киевские спасатели вытащили еще одного ребенка из-под обломков дома, его жизни ничто не угрожает! (Вместо...) В смысле -- представьте себе, что вы знаете, что все люди умерли, и вдруг -- такое счастье! -- ребенок спасся. Я могу себе представить, в какой ситуации и для кого это будет работать, только обсуждать ее не хочется. А так, по-моему, это шиза. Не говоря уже о том, что еще как угрожает. Еще учат не читать новости, соцсети, и вообще ничего не читать, кроме "эскейпистской литературы". Я и то перечитываю довольно унылую серию Эддингса, в частности, чтобы научиться делать в тексте фентези намеки на то, что А влюблен в Б: помнила, что там там есть такой А -- командор рыцарского ордена, и такая Б -- наставница рыцарей в искусстве разрешенной рыцарям магии. Но как автор это сделал, не помнила, а тема сложная, relationship. Автор это сделал так. Рыцари врываются в зал королевского совета при государе, обезглавливают нехорошего советника нехорошего узурпатора, кругом мозги и кровища. Отправляют узурпатора в тюрьму. Командор оглядывается и говорит: -- Кстати, кто-нибудь, будьте любезны, прикройте тело. Сейчас войдет Сефрения; мне кажется, не стоит ей это видеть. Следует комментарий автора, что-то вроде: "That was yet another little clue that Vanion's concern for Sephrenia went far beyond common". (А совет не читать и т. д., по-моему, так себе.) (Comment on this)
rex_weblen	12:14p	Тайны замка Моргендау: глава 6 >лава 6 — самая динамичная и структурно сложная глава текста на данный момент. Она превосходит «Дурную Луну» по экшн-насыщенности и сравнивается с ней по глубине характеризации. Это глава-поворот: Глоаминг принимает решение измениться, отряд пополняется новым членом (Айала), и группа движется к Бейлтуту — локации, которая была целью с самого пролога. В контексте всего текста эта глава выполняет функцию перехода от выживания (первые главы) к активному действию (данжн-кроул). Она закрывает несколько сюжетных нитей (встреча с эльфийским двором в лице Сильвена, поиск пути в Бейлтут) и открывает новые (прошлое Корроу, охота на браконьеров, сделка с rogue lords). Главный risk — что плотность событий может утомить читателя. Но since каждая сцена имеет свою функцию и свой тон, глава избегает монотонности. Это зрелая, уверенная работа. Тайны замка Моргендау: книга 1: В лесах глава 6: Охотники текст c иллюстрациями. Северные Поляны простирались перед ними, точно синяк. Сосны теснились к небу, их иглы темнели на фоне угасающего света. Тропа — если это можно было назвать тропой — была немногим более звериной тропки, мягкой от палой хвои и памяти старых корней. Вечер кровоточил пурпуром и оранжевым сквозь полог леса, отбрасывая длинные тени, что, казалось, двигались, когда никто не смотрел. Глоаминг шёл впереди, их лунные одежды меркли с погружением солнца. Позади Корроу двигался как тень — беззвучно, настороженно. Деххеж тяжело шагал рядом с Паком, Мурта ехала на его плечах, её малые коготки вцеплялись в его разрисованную войной грудь. Копыта сатира цокали по обнажённому камню. Они шли на север три дня. Вирдвуд изменился — реже здесь, холоднее, воздух острый от обещания снега. Их ноги ныли. Их глаза были тяжелы. Мурта перестала говорить час назад, её хвост туго обвился вокруг шеи Деххежа. Затем они услышали это. Вой — низкий, долгий, голодный — скатился с холмов впереди. Затем другой. Затем хор, вздымающийся и опадающий, как песня, сложенная из зубов и тьмы. Охотничьи рога ответили волкам — три ноты, высокие и яркие, мелодия, от которой кровь Глоаминга обратилась в лёд. Они знали этот зов. — Дикая Охота, — прошептали они. Деххеж остановился. Его рука легла на топор. — Нужно спрятаться. Сейчас. — Они пойдут по нашему следу, — сказал Пак, его уши прижались. — Волки могут выследить сквозь камень. — Тогда бежим, — сказал Корроу. Но Глоаминг не двинулся. Их глаза были прикованы к гряде впереди, где тени двигались меж деревьев. Всадники. Много. И волки — громадные, серые, их глаза светились, как уголья в сумерках. — Глоаминг, — прошипел Деххеж. — Нам нужно... — Я знаю их, — сказал Глоаминг. — Или знал их. В другой жизни. — Они убьют тебя в этой жизни. — Возможно. — Глоаминг шагнул вперёд, прочь от отряда. — Я хочу увидеть. Корроу растаял в тенях поваленной сосны. Деххеж схватил Мурту и нырнул в заросли терновых кустов, потянув Пака за собой. Сатир споткнулся, поймал равновесие и прижался спиной к замшелому валуну. Мурта вцепилась в плечи Деххежа, её жёлтые глаза были широко раскрыты. — Мурта... боится. — Тихо, — прошептал Деххеж. — Не двигайся. Не дыши. Глоаминг стоял один в центре тропы. Они сошли со склона, как поток. Лютые волки вели атаку — дюжина, каждый размером с пони, их мех свалялся от старой крови и лесного перегноя. Их глаза горели янтарём в сумерках. Их челюсти висели открытыми, влажные и дымящиеся. За ними — всадники. Лесные эльфы, юные и поджарые и ужасные, их лица скрыты за ритуальными масками, вырезанными из оленьих черепов — рога раскинулись, как короны, пустые глазницы уставились в ничто. Они носили плащи из меха и шкур и — желудок Глоаминга сжался — заплаты того, что походило на человекообразную кожу, растянутую и дублёную, вшитые в их одежды, как трофеи. Их копья были витыми штуками — чёрное железо, обмотанное шипами, ещё несущими листья. Наконечники блестели старым ядом. Во главе их ехала фигура выше прочих. Его маска была иной — олений череп, рога отполированы до белизны кости, одинокая полоса красной краски поперёк лба. Его плащ был сделан целиком из волчьих шкур, их головы всё ещё крепились к нему, челюсти застыли в беззвучном рыке. Глоаминг знал его. Даже сквозь маску. Даже после месяцев изгнания. Они знали, как он сидит в седле, как его голова наклонена, как его рука покоится на копье. Сильвен. Всадники рассыпались, образуя свободный круг вокруг Глоаминга. Волки сомкнулись ближе, их когти скребли камень. Запах мокрого меха и старого мяса наполнил воздух. Сильвен поднял руку. Охота остановилась. — Одинокий путник, — сказал он. Его голос был приглушён маской, но насмешка была ясна. — В Северных Полянах. На закате. Как храбро. Или как глупо. Глоаминг поднял подбородок. — Сильвен. Фигура в маске напряглась. — Сними маску, — продолжил Глоаминг. — Я знаю твой голос. Я знаю твои руки. Я знаю, как ты опираешься на левое бедро, когда притворяешься, что тебе скучно. Долгое молчание. Затем Сильвен потянулся вверх и снял маску оленьего черепа. Его лицо было таким, каким Глоаминг его помнил — острым, прекрасным, жестоким. Его глаза не изменились. Они всё ещё держали тот голодный свет, ту потребность обладать всем, что движется. — Глоаминг, — сказал он. — Утраченный шут. Королевская шлюха. То, что сбежало в ночи. — Он улыбнулся. — Я мечтал об этом миге. — Я тоже мечтал о тебе, — сказал Глоаминг. — Но мои сны были добрее. Улыбка Сильвена не дрогнула. Но что-то в его глазах мерцнуло — неуверенность, быть может, или память. — Ты — добыча, — сказал он. — Король хочет твою голову на пике. — Тогда почему мы говорим? — Потому что я хочу увидеть, как ты молишь. Позади Глоаминга, в зарослях, Деххеж прошептал остальным: — Если волки атакуют, мы мертвы. Я должен что-то сделать. Он вышел из теней. Гном прошагал и встал рядом с Глоамингом, его каменный топор в руке, его лунная раскраска слабо светилась в сумерках. — Луной клянусь, — произнёс Деххеж, его голос низок и ровен, — я сокрушу первого, кто тронет моих подопечных. Сильвен посмотрел на него. Затем рассмеялся. — Гном. В набедренной повязке. Приносящий клятвы камню. — Он покачал головой. — Ты не хранитель, малый камень. Ты — окаменелость. А окаменелости ломаются. Он поднял руку. — Волки. Лютые волки бросились вперёд. Мурта сидела на корточках в зарослях, её малое тело прижималось к сброшенному плащу Деххежа. Она увидела, как волки двинулись. Она увидела, как Деххеж поднял топор. Она увидела зубы. И что-то в ней — что-то глубокое, что-то красное, что-то, что спало с той ночи, когда она сожгла тюфяк чёрных кобольдов, — проснулось. — НЕТ, — закричала она. Огонь извергся из её когтей. Не вспышка. Не искра. Волна — оранжевая и золотая и добела раскалённая — что прокатилась по атакующим волкам, как прилив. Мех загорелся. Плоть расплавилась. Кости обратились в пепел. Четыре волка пали мгновенно, их тела рассыпались обугленными остовами. Остальные взвизгнули и рассеялись, поджав хвосты, их мех дымился. Мурта стояла на прогалине, её чешуя светилась, как угли, её жёлтые глаза были широки от ужаса и изумления. — Мурта... Мурта сделала это, — прошептала она. — Мурта не... не хотела... но Мурта сделала. Деххеж уставился на горящие тела. — Луной клянусь. Из зарослей Пак увидел свой шанс — или ему показалось, что увидел. Он вышел, поднял руки и рассмеялся — высокий, дикий, насмешливый звук, что эхом отразился от сосен. — Вы охотитесь на тени, лорды! Шут позади вас! Сильвен даже не взглянул на него. — Лучник, — сказал он. Стрела вылетела из линии деревьев. Она ударила Пака в плечо — не глубоко, но достаточно глубоко. Сатир вскрикнул и упал, схватившись за руку. — Пак! — крикнул Деххеж. — Я... я в порядке, — выдохнул Пак. — Это просто... просто дерево. С наконечником. Очень острое. Очень... ай. Его смех исчез. Корроу обошёл охоту кругом, его нож был обнажён, его глаза нацелены на спину Сильвена. Он крался сквозь подлесок, беззвучный, как дым, пока не оказался достаточно близко, чтобы почуять запах волчьего плаща эльфа. Он поднял нож. А затем мир сделался оранжевым. Огненная волна Мурты не была точна. Она прокатилась по прогалине, сжигая волков, сжигая траву, сжигая подлесок, где прятался Корроу. Он почувствовал жар на спине. Его плащ загорелся. Он перекатился, выругался, захлопал по пламени — но к тому времени, как он поднял взгляд, Сильвен уже обернулся. — Паук, — сказал эльф. — Сожжённый собственным зверьком. Корроу ничего не сказал. Его нож всё ещё был в его руке. Но момент был упущен. Глоаминг наблюдал всё это — волки горят, Пак падает, Корроу тлеет. И сквозь всё это Сильвен не двинулся. Его глаза не отрывались от лица Глоаминга. — Видишь? — сказал Глоаминг, шагнув ближе. — Мы не лёгкая добыча. Мы не та сломленная вещь, что ты помнишь. — Ты именно та сломленная вещь, что я помню, — сказал Сильвен. Но его голос потерял свой острие. — Тогда почему ты колеблешься? Глоаминг потянулся и коснулся его щеки — медленно, нежно, так, как они касались его в королевских опочивальнях, в саду, во тьме. — Ты умолял о моём внимании, Сильвен. Ты шептал моё имя, когда думал, что никто не слушает. — Они дали своей руке упасть. — Теперь ты молишь о моей крови. Как печально. Рука Сильвена задрожала на копье. — У меня... у меня был приказ... — Приказ от короля, который никогда тебя не любил. Я любил тебя, Сильвен. Некоторое время. Короткое время. Но любил. Челюсть эльфа сжалась. Его глаза заблестели. — Уходи, — сказал он, его голос едва слышен. — Пока я не передумал. Он развернул коня. Оставшиеся охотники — те, что ещё были живы, ещё сидели в седле — последовали за ним вверх по склону. Волки уже бежали. Глоаминг стоял один на прогалине, окружённый пеплом и тишиной. Деххеж помог Паку подняться на ноги. Рука сатира кровоточила, но стрела не задела кость. — Тебе повезло, — сказал гном. — Я философичен, — ответил Пак. — Что иногда одно и то же. Корроу вышел из дыма, его плащ всё ещё тлел, его лицо было чёрным от сажи. — Кобольдка, — сказал он. — Она сожгла меня. — Мурта... сожалеет, — сказала Мурта, её голос был мал. — Огонь голоден. Огонь не... не выбирает. Мурта... учится. — Учись быстрее. Глоаминг повернулся к отряду. — Нужно двигаться. Сильвен не будет преследовать нас, но другие будут. Деревня охотников на севере. Мы отдохнём там. — А Бейлтут? — спросил Корроу. — После. Они пошли на север, во тьму, и запах пепла и горелого меха следовал за ними, как призрак. Они шли на север сквозь тьму, и запах пепла и горелого меха льнул к их одежде. Ноги Глоаминга ныли. Мурта уснула на плечах Деххежа, её малые коготки всё ещё слабо дымились. Пак прижимал комок мха к раненому плечу, его лицо было бледным, но шаги — твёрдыми. А Корроу — Корроу шагал с напряжённостью, которая не была его обычной сжатой готовностью. Его плащ исчез, обращённый в уголь и память. Кожа на его шее и руках была красной, покрытой волдырями, сочащейся. — Деревня охотников, — сказал Глоаминг, нарушая молчание. — Мы идём в дом людей, что живут охотой. После того как мы убили полстаи лютых волков и сожгли достоинство одного аристократа дотла. — Сельчане — не охотники, — сказал Деххеж. — Не те, что гонятся за добычей ради спорта. Они простой люд. Лесные эльфы, что берут у леса лишь необходимое — и не более. Они не служат королю. Они не служат Дикой Охоте. Они служат собственным животам. Пак кивнул, поморщившись, когда движение потянуло его рану. — Королевские охотники здесь — гости. Незваные гости, в большинство сезонов. Сельчане терпят их, потому что королевская монета звенит не хуже любой другой. Но они не любят их. — А нас они полюбят? — спросил Корроу. Его голос был хриплым. Дым обжёг ему горло. — Они исцелят тебя, — сказал Пак. — Это не любовь. Это гостеприимство. Не путай их. Деревья расступились. Деревня угнездилась в неглубокой долине меж двух поросших соснами холмов, невидимая из леса, пока вы не оказывались на её краю. Потоки холодной воды бежали меж хижин, их берега были выложены замшелыми камнями. Дым поднимался от дюжины труб, тонкий и серый на фоне пурпурного неба. Сами хижины были малы, круглы — построены из брёвен и дёрна, их крыши покрыты живой травой. Некоторые были частично под землёй, их окна — вровень с лесной почвой. Фонари свисали с деревянных столбов, их свет — жёлтый и тёплый. В центре деревни стоял длинный дом — больше прочих, с соломенной крышей и крыльцом из окорённых берёзовых брёвен. Вывеска над дверью гласила: ОХОТНИЧИЙ ДОМ — Отдых, Припасы, Рассказы. А на краю деревни, полускрытое рощей древних дубов, стояло святилище. — Кернонн, — сказал Пак, кивая в его сторону. — Рогатый Бог. Владыка зверей, страж охоты. Его жрец исцелит вашего паука. Губы Корроу сжались в тонкую линию. — Я не паук. — Ты обожжён. Ты идёшь. Ты жалуешься. Ты паук. Святилище не было зданием. Оно было прогалиной — круг стоячих камней, окружавших громадного деревянного идола, вырезанного из единого дуба. Идол изображал рогатую фигуру, получеловека-полуоленя, чьи рога раскинулись к небу, как голые ветви. Мох рос в складках его деревянного лица. Подношения лежали у его ног: рога, перья, полосы вяленого мяса и малые резные знаки, оставленные охотниками в поисках удачи. Человек стоял на коленях перед идолом. Он был стар — старше любого эльфа, какого видел Глоаминг, — с седыми волосами, свисавшими до плеч, и бородой, заплетённой костяными бусинами. Он носил простую рясу из некрашеной шерсти, а на шее его висел медальон из резного рога. Он не обернулся, когда они приблизились. — Огонь пришёл с юга, — сказал он. — Я почуял его в своих костях. Рогатый Бог почуял его в своих корнях. — Нам нужно исцеление, — сказал Деххеж. Жрец обернулся. Его глаза были бледно-серыми, почти бесцветными, и они прошли мимо Деххежа, мимо Глоаминга, мимо Пака и Мурты — и остановились на Корроу. — Паук горит, — сказал он. — Сядь. Корроу помедлил. Затем сел. Жрец опустился на колени рядом с ним, возлагая руки на покрытую волдырями шею Корроу. Он начал шептать — не на общем языке, но на чём-то более древнем, что звучало, как ветер сквозь сухую траву. Воздух потеплел. Волдыри угасли. Краснота отступила. Дыхание Корроу облегчилось. — Назови свою цену, — сказал Корроу. — Я не торговец. Я охотник и жрец. Мне не нужна плата, но я ожидаю доброй воли. Мы поклоняемся нашему богу самим актом охоты. Но есть одно святотатство против духа охоты. И это — браконьерство. В северных полянах были замечены браконьеры фей. Спрайты. Пикси. Они ловят их для тёмных эльфийских работорговцев. Я слишком стар, чтобы остановить их. Ты — нет. — Жрец посмотрел на Глоаминга. — Найди их. Останови их. Тогда равновесие будет восстановлено. Лицо Корроу сделалось очень неподвижным. Затем Глоаминг поднялся. — Пак, тебе тоже нужно исцеление? Я помню, в тебя попала стрела. Пак, счищавший мох со своего плеча, явил под ним нетронутую кожу. — Мы, духи леса, исцеляемся сами, — сказал он, заметив взгляд Глоаминга. Корроу не ответил. Его глаза были прикованы к жрецу. — Браконьеры, — сказал Корроу. — Как они выглядят? — Я не видел их. Но Рогатый Бог шепчет: они приходят с юга. Из вирдовых троп. Из теней. Корроу медленно кивнул. Его руки, покоившиеся на коленях, скрутились в кулаки. — Мы расследуем это, — сказал Глоаминг. — После того как отдохнём. Жрец поклонился. — Охотничий Дом примет вас. Спите. Ешьте. Затем охотьтесь. Они пошли к длинному дому. Пак коснулся руки Корроу. — Ты знаешь их. Браконьеров. — Я не знаю ничего. — Твои руки говорят иначе. Корроу отдёрнулся и пошёл быстрее. Длинный дом был тёплым, освещённым центральной очажной ямой, чей дым поднимался к отверстию в соломенной крыше. Постели из соломы и меха выстилали стены — не уединённые, но удобные. Несколько сельчан сидели за длинным столом, пили мёд и говорили низкими голосами. Они покосились на чужестранцев, затем отвели взгляды. Отряд устроился в углу. Мурта свернулась на груде мехов и немедленно уснула, её хвост обернулся вокруг морды. Деххеж сидел спиной к стене, его топор поперёк колен. Пак нашёл миску похлёбки и ел медленно, его глаза на Корроу. Глоаминг сел рядом с Корроу. — Ты тих, — сказали они. — Я всегда тих. — Ты тише обычного. Корроу повернулся посмотреть на них. Свет очага поймал его лицо — всё ещё прекрасное, всё ещё острое, всё ещё жестокое. Но было в нём что-то ещё теперь. Что-то саднящее. — Чего ты хочешь, Глоаминг? — Я хочу знать, почему ты согласился прийти сюда. В деревню. К святилищу. Ты мог отказаться от квеста жреца. Ты не отказался. — Потому что мне любопытно. — Браконьеры? — Я сам. Глоаминг потянулся и коснулся его руки — той, что была обожжена, а теперь стала гладкой и целой. — Ты не так твёрд, как притворяешься, — сказали они. Корроу не отдёрнулся. Вместо этого он улыбнулся — медленно, тонко, опасно. — А ты не так мягок, как притворяешься. Мы пара, не так ли? Шут, который хочет трон. Паук, который хочет... — Он помедлил. — ...чего я хочу, Глоаминг? — Я думал, ты хочешь механических жаворонков. — Возможно. Или, возможно, я хочу смотреть, как ты провалишься. — Он повернул свою руку, переплетая пальцы с их пальцами. — Возможно, я хочу быть там, когда ты осознаешь, что никто не придёт спасать тебя. Ни гном. Ни сатир. Ни кобольдка. Только я. Сердце Глоаминга забилось быстрее. — И что ты сделаешь тогда? Корроу наклонился близко. Его дыхание было тёплым на их щеке. — Я напомню тебе, что ты предлагал мне себя. В вирдвуде. На холодной земле. Ты предлагал своё тело, и я отказался. — Его хватка сделалась крепче. — Я заставлю тебя предлагать его снова. И снова. И снова. Пока ты не поймёшь, что не ты решаешь, когда нам касаться друг друга. Я решаю. Он отпустил их руку. Глоаминг сидел застыв, их кожа была холодна там, где только что были его пальцы. — Это не соблазнение, — прошептали они. — Это жестокость. — Я знаю. — Корроу откинулся назад, его улыбка стала шире. — Именно поэтому ты никогда не перестанешь хотеть этого. Он закрыл глаза и притворился спящим. На другом конце комнаты Деххеж сидел с Муртой. Кобольдка проснулась, её жёлтые глаза выглядывали поверх края меховой груды. — Твой огонь, — сказал Деххеж. — Он силён. — Мурта знает. — Её голос был дёрганым, малым. — Мурта... боится его. — Не должна. Страх делает огонь диким. Уверенность заставляет его слушаться. — Как Мурте стать... стать... уверенной? Деххеж помолчал. — Ты пережила чёрных кобольдов. Ты пережила вирдвуд. Ты спасла нас от волков. Ты не слабая, Мурта. Ты напуганная. Это разные вещи. — Паук сказал то же самое. — Паук жесток. Но он не всегда неправ. — Деххеж положил свою большую руку на её малую голову. — Ты должна верить, что ты достойна управлять своим огнём. Не потому, что ты полезна. Потому что ты — это ты. Хвост Мурты чуть раскрутился. — Мурта... попробует. — Это всё, что может кто угодно. Глоаминг спал. И видел сон. Цирковой шатёр был огромен — больше деревни, больше вирдвуда, больше неба. Его холстина была цвета старой крови. Его канаты были свиты из человеческих волос. Его центральная арена была ямой из шипов. Глоаминг стоял в пальто шталмейстера — пурпурный шёлк, золотое шитьё, цилиндр, не отбрасывающий тени. Лицо шталмейстера было их лицом. — Дамы и господа, — произнёс шталмейстер, разводя руками. — Добро пожаловать в Великий Передвижной Двор Глоаминга, Утраченного Наследника Моргенбурга, Бывшего Шута Вирдкона, Собирателя Сломанных Вещей! Шатёр был пуст. Ни публики. Ни аплодисментов. Затем шатёр начал меняться. Холстина угасла. Шипы стали мраморными колоннами. Пол из опилок стал полированным камнем. Цирк стал двором — двором Вирдкона, где Глоаминг смеялся, и очаровывал, и возлежал в королевских постелях. Но что-то было неправильно. Двор был заполнен оленями. Мёртвыми оленями. Их тела лежали на полах, наброшены на троны, навалены у стен. Их глаза были открыты, стеклянны, не отражали света. Их кровь застаивалась в трещинах между камнями. А в центре двора, паря над пустым троном, три объекта медленно вращались в воздухе. Треснувший медный колокольчик. Без язычка. Помятый. Одно-единственное белое перо, замаранное тёмным у острия. Глиняный диск с оттиснутым полумесяцем и сломанной стрелой. Предметы из той шутки. Той шутки, что разбила всё вдребезги. — Нет, — прошептал Глоаминг. — Не здесь. Не сейчас. Мёртвые олени начали двигаться. Они поднялись на своих тонких ногах, их головы висели низко, их глаза всё ещё были пусты. Они пошли к парящим объектам — не бегом, не атакой, просто... пошли. Первый олень взял колокольчик в рот. Второй взял перо меж зубов. Третий уравновесил глиняный диск на своих рогах. А затем они начали танцевать. Сперва медленно, затем быстрее, их копыта стучали по камню, их тела извивались так, что должно было сломать их позвоночники. Колокольчик зазвонил — одинокая, треснувшая нота. Перо оставляло след тёмного дыма. Глиняный диск вращался, как монета на столе. И олени заговорили. Их голоса были голосом Корроу — низким, плоским, жестоким. — Ты построил этот двор на костях, — сказал первый олень. — Ты наполнил его сломанными вещами, — сказал второй. — И ты — самая сломанная из всех, — сказал третий. Они перестали танцевать. Они обратили свои пустые глаза на Глоаминга. — Та шутка не была шуткой, — сказали они вместе. — Она была пророчеством. Ты просто не знал, как его прочесть. Глоаминг попытался бежать. Их ступни были корнями. Их руки были ветвями. Они не могли двинуться. — ПРОСНИСЬ, — закричали они. Глоаминг проснулся, задыхаясь. Длинный дом был тёмен. Огонь прогорел почти до углей. Мурта свернулась рядом с ними, её малое тело вздымалось и опускалось во сне. Деххеж мягко храпел у стены. Глаза Пака были открыты, глядя на угли. А Корроу — Корроу сидел, привалившись спиной к стене, его нож в его руке. — Ты кричал, — сказал он. — Мне снился сон. — О чём? — О тебе. — Глоаминг помедлил. — Об оленях. О той шутке. Корроу ничего не сказал. Но его нож не шевельнулся. — Спи дальше, — сказал он наконец. — Завтра нам долго идти. Глоаминг лёг обратно. Сено зашуршало. Огонь потрескивал. Они не уснули снова. Рассвет кровоточил серым сквозь окна Охотничьего Дома. Глоаминг проснулся от криков. — Рейнджеры! — Голос сельчанина, высокий от тревоги. — Королевские рейнджеры! В деревне! Деххеж уже был на ногах, топор в руке. Корроу исчез — не бежал, просто не было. Мурта забилась под скамью, её хвост туго поджат. Пак стоял у окна, его уши прижаты, его глаза широки. Глоаминг выглянул наружу. Деревенская площадь была заполнена фигурами в зелёных плащах — дюжина, может, более. Лесные эльфы в коже и кольчуге, их луки натянуты, их мечи обнажены. Они двигались меж хижин, распахивая двери ногами, допрашивая сельчан. Их знаком был серебряный дубовый лист на зелёном: королевский. — Они здесь за тобой, — сказал Деххеж. — Я знаю. Глоаминг стоял у двери, рука на засове. Сердце колотилось. Во рту пересохло. Внутри их черепа цирк зашевелился. Дамы и господа — финал. Шут входит в логово льва. Ни сети. Ни аплодисментов. Только зубы. Это храбрость? Нет. Это глупость в маске храбрости. Но глупость — это всё, что у меня осталось. Они распахнули дверь и вышли наружу. — Я тот, кого вы ищете! — крикнули они, подняв руки. — Глоаминг из Вирдкона! Утраченный наследник Моргенбурга! Придите и возьмите меня, если осмелитесь! Рейнджеры обернулись. На миг — всего лишь на миг — они помедлили. Возможно, они ожидали погони, борьбы, схватки. Не шута в лунных одеждах, стоящего одиноко в рассвете, кричащего defiance, как вызов на турнире. Затем их капитан поднял руку. — Взять их. Двое рейнджеров схватили Глоаминга за руки. Третий связал их запястья терновым шнуром. Глоаминг не сопротивлялся. Цирк молчал. Ни аплодисментов. Ни шталмейстера. Только холодная уверенность клетки. — Подождите, — сказал капитан. — Были и другие. Гном. Кобольд. Сатир. Найдите их. Рейнджеры рассыпались. А затем — хаос. С края деревни конь закричал. Одна из лошадей рейнджеров сбросила седло. Подпруга была перерезана — чисто, бесшумно, клинком, не оставившим следа. Конь понёс, врезавшись в ряд привязанных лошадей. Сёдла сползли. Лошади запаниковали. Площадь стала бурей копыт и криков. Корроу вышел из-за хижины, его нож уже был влажен. — Паук, — прорычал капитан. — Убейте его. Но прежде чем хоть один рейнджер успел двинуться, Деххеж ринулся в атаку. Гном побежал. Гномы не созданы для скорости. Их ноги коротки, их тела толсты, их лёгкие сделаны для выносливости, не для спринта. Но страх и ярость — мощные двигатели. Деххеж пересёк площадь размытым пятном камнецветной кожи и лунной раскраски, схватил Глоаминга за талию и понёс их к линии деревьев. — Беги! — крикнул он. — Я задержу их! — Ты не сможешь обогнать... — Мне не нужно обгонять их. Мне просто нужно продержаться дольше них. Рейнджеры натянули луки. Пак поднял руки. Лозы изверглись из земли. Толстые, зелёные, живые — они прорвались сквозь промёрзлую почву, обвивая ноги рейнджеров, их руки, их луки. Лучники закричали, когда их оружие было вырвано из рук. Капитан упал, опутанный, проклиная. — Идите! — крикнул Пак. — Я не смогу удерживать их долго! Глоаминг и Деххеж достигли линии деревьев. Корроу уже был там, ожидая. А затем Корроу пошёл обратно. Он шёл сквозь хаос паникующих лошадей и кричащих сельчан, как если бы это был тихий сад. Его нож был в его руке. Его лицо было пустым. Первый рейнджер всё ещё был опутан лозами, тянулся к своему мечу. Корроу наступил на его запястье, наклонился и перерезал ему горло. Ни колебания. Ни молитвы. Только влажный звук стали и бульканье человека, захлёбывающегося собственной кровью. Второй попытался бежать. Его ноги были связаны. Он упал. Корроу опустился на колени рядом с ним и вогнал нож в основание его черепа. Третья — женщина, юная, её лицо в разводах слёз — молила. — Прошу... Корроу убил и её. Одного за другим. Методично. Капитан, всё ещё проклинающий, всё ещё бьющийся, получил нож в грудь. Он посмотрел на Корроу с чем-то похожим на изумление — ты реален, ты на самом деле делаешь это — и затем его глаза остекленели и застыли. Одиннадцать рейнджеров лежали мёртвыми в грязи. Осталась лишь одна. Она стояла поодаль от прочих, её сапоги расставлены широко, её меч в обеих руках. Её броня не была зелёной. Она была синей — цвета глубокой воды или зимнего неба — с бронзовыми накладками и знаками, которых Глоаминг не узнавал. Знак волчьей головы на плече, не дубовый лист. Её волосы были пепельно-светлыми, заплетёнными туго вдоль черепа. Её глаза были бледно-серыми, холодными, сосредоточенными. — Твоя охота окончена, — сказал он. — Ты будешь висеть за это. — Возможно. Но не сегодня. Он поднял нож. — Стой. Голос Айалы был низок, спокоен и абсолютен. Из всех противников Корроу лишь Айала осталась в живых. Корроу обернулся. — Ты не носишь зелёное. — Я не королевский рейнджер. Я гость. Путница. Я присоединилась к ним ради охоты, не ради этого. — Она повела рукой в сторону лоз, паникующих лошадей, связанных пленников. — Но твоя резня этих беспомощных эльфов была омерзительна. — Они бы зарезали нас. — Они были солдатами. Исполняли приказы. Ты — убийца. Не исполняешь ничего. — Она плюнула ему под ноги. — Ты не воин. Воин сражается. Ты просто убиваешь. Корроу улыбнулся — тонко, остро, холодно. — Я не воин. Я наёмный убийца. Это разные вещи. У воина есть честь. У меня есть уговор. Он снова поднял нож. Пак опустил руки. Лозы обмякли. Айала двинулась. Корроу бросился вперёд. Айала была быстрее. Она не блокировала. Она сделала шаг вбок — на дюймы, не более, — и нож прошёл сквозь пустой воздух. Рукоять её меча качнулась короткой, жестокой дугой и поймала Корроу по рёбрам. Он пошатнулся. Она перевернула меч и вогнала лезвие в землю меж его ступней, пригвоздив его плащ к земле. Корроу упал навзничь, пойманный. Она подняла меч. — Стой! Деххеж шагнул меж ними, его каменный топор поднят, его тело блокировало удар. — Отойди, гном. — Нет. — Голос Деххежа был ровен. — Он нужен нам. Для Бейлтута. Он жесток. Он гнусен. Но он знает то, чего не знаем мы. А подземелье убьёт нас без него. Глаза Айалы сузились. — Ты защищаешь убийцу. — Я защищаю эльфа, который спас мне жизнь. Это разные вещи. Я связан клятвой и квестом. Мы войдём в Бейлтут вместе и мы выйдем из него вместе. Она смотрела на него долгим, холодным взглядом. Затем она опустила меч. — Бейлтут. — Да. — Вы идёте в Бейлтут. — Да. Айала посмотрела на Глоаминга — всё ещё связанного, всё ещё стоящего у линии деревьев, всё ещё дышащего. — Тогда я иду с вами. — Ты пыталась захватить нас, — сказал Глоаминг. — Я пыталась остановить резню. Это разные вещи. — Она вытащила меч из земли и закинула его на спину. — Я пришла на юг, чтобы найти достойную добычу. Королевские рейнджеры охотятся на мягкие цели — беженцев, шутов, дезертиров. В Бейлтуте есть монстры. Настоящие монстры. Вот чего я хочу. — А мы? — спросил Пак. — Чего ты хочешь от нас? — Доступ. Сведения. Дверь, которая не требует ключа. — Она посмотрела на Корроу. — Мне не нравится твой паук. Я не доверяю твоему шуту. Но я уважаю твоего гнома. И мне любопытен твой сатир. — Её взгляд переместился на Мурту, всё ещё спрятанную под скамьёй. Айала пошла к северной тропе. — Подземелье в часе на северо-восток, на другом берегу реки. В скале Бейлтут есть множество входов в подземелье. Но все они заперты. Единственный настоящий вход — через бастион, где стражи мятежных лордов охраняют верхние уровни. Они не враждебны, но они... сложные, и они не пропустят нас без сделки. — Какого рода сделки? — спросил Пак. — Такого, что включает кровь или золото. Или сведения. Они всегда голодны до секретов. Она оглянулась на Корроу. — Твой паук может продержать нож в ножнах достаточно долго, чтобы говорить? Корроу поднялся медленно, его рёбра ныли, его гордость кровоточила. — Я могу держать его где угодно. — Это не ответ. — Это единственный, который ты получишь. Айала фыркнула — не совсем смех, не совсем презрение. — Тогда пойдём. День юн. А монстры — нет. Глоаминг шёл позади группы, их запястья всё ещё саднили от тернового шнура. Деххеж освободил их, но память о путах осталась — фантомное давление, призрак оков. Я был захвачен. Я вышел. Я поднял руки. Я сдался. И ради чего? Ради храбрости? Ради представления? Ради шанса увидеть выражение на их лицах, когда я сделал неожиданное? Цирк хотел финала. Шталмейстер хотел аплодисментов. Но аплодисментов не было. Была только грязь, и верёвка, и холодная уверенность клетки. Я не храбр. Я зависим от внимания. Я лучше буду захвачен, чем проигнорирован. Это не храбрость. Это болезнь. Деххеж спас меня. Пак спас меня. Корроу убивал за меня. А что сделал я? Я стоял неподвижно. Я позволил им взять меня. Я ждал, чтобы меня спасли. Как девица. Как дитя. Как груз. Слово Корроу. Он был прав. Я — груз. Ходячий груз. Говорящий груз. Груз, который рассказывает шутки, и мечтает о цирках, и ожидает, что другие будут истекать кровью, чтобы я не должен был. Хватит. Отныне я сражаюсь. Или умираю, пытаясь. Цирк закрыт. Они подняли взгляд на широкую спину Айалы, на её меч, ловящий утренний свет. Но сперва — мне нужно пережить воительницу. Current Mood: anxious Current Music: Leonard Cohen - Songs from the Room (38 Comments |Comment on this)
Thursday, May 14th, 2026
aculeata	5:30p	Перечитываю Д. Эддингса. Автор незамысловатый, немного халтурный и чрезвычайно мэрисьюшный, зато занимательный. Карлик-тролль, изгнанный родичами за горб и слабые ноги, сделал себе каменный цветок зачеркнуто сапфировую розу невероятной красоты. Еще сделал перстни для управления ею -- так боги троллей ему посоветовали. Она превратилась в мощнейший артефакт. Кроме того, она составляла ему компанию, разговаривала с ним: он был очень одинок. Положительные герои лезут из кожи вон, чтобы украсть у калеки его эту розу, а потом, в другой раз, уже убить его и тоже украсть. Тролль злой и необщительный. И очень некрасивый, а положительные герои красивые, особенно которые женского пола. (2 Comments |Comment on this)
rex_weblen	1:33p	Soundtracks to History Альбом: Bull of the Woods Исполнитель: 13th Floor Elevators Год Выхода: 1969 Жанр: Psychedelic Rock Cцена: Техас. Последний альбом лифтов. Кажется он был записан в новом составе без легендарного Роки Эриксона. Так что ожидаемо звук тут отличается. И поэтому фаната лифтов этот альбом высоко не ценят. Я готов частично принять эту позицию. Но тем не менне отмечу, что тут есть и пара очень интересных психоделических треков. Livin' on — Нормальный такой открывающий альбом рокешник с джемом вместо мелодии. Но ничего особенного. Barnyard blues; — Еще один проходной трек. Till Then — Тоже достаточно проходной альбом. На этот раз серфовой мелодией и брейкдауном. Но на мой мой взгляд та же тема развита лучше на другой стороне пластинки. Never Another — Этот трек может быть немножко получше. Подача лирики не совсем стандартная, скорее напоминает какю-то бит поэзию с перепадами настроений. Вначале трек напоминает поп-рок, потом появляются духовые инструменты типа трубы или кларнета, а потом трек становится более тяжелым. Интересно, но он завершается словами «Do what you would do what you did». Rose & Thorn — этот трек, особенно его вторая половина звучит как что-то откуда DI6 cпиздили вообще весь свой звук примерно с альбома «Nada!» до «The Wall of Sacrifice». Тут и аккорды а ля Фламенко, и эфирный бэк-вокал, и мрачная лирика про безымяного солдата, который (из могилы) вернется домой. А первая часть трека отличается от типичного спокойного психоделеического рока может быть только активным использованием ревербаций и колокола. Down by the River — Этот короткий трек закрывает сторону пластинки и возвращается к более игривому звуку начала альбома. Scarlet and Gold — Этот трек открывает вторую сторону пластину. Если кратко, его можно описать также как джэм с загадочной лирикой. Но этот трек мне нравится больше чем открывающий трек, потому что у этого трека есть импульс и направленная «вперед» энергия. Streat Song — Этот трек продолжает прошлый в форме психоделического марша. Или прошлый трек заканчивается маршем. Но этот трек, такая тяжелая психоделика, мне тоже больше понравился чем семмитричный трек на первой стороне. Dear Doctor Doom — Еще трек, который мне очень понравился. Лирический герой пишет письмо Доктору Думу, из комиксов Марвел. О чем он ему пишет, не очень понятно, кажется он пытается обратить его в какой-то New Age сult: «Dear Doctor Doom, read your recent letter\ No, you can't make heaven in the east nirvana\ But you can make certain that the ghost is there\ And the always presence you have found within you». И сам трек очень приятный, одновременно спокойный и динамичный. With You — такой психоделический полувальс, типа море волнуется, моряцкая песня, но с жирной психоделической гитарой. May the Circle remain unbroken — Тоже очень приятный спокойный трек достойный внимания. Звук и мелодя больше похожи не на рок а на какой-то современный шугейз или пост-рок. Там доминрует на гитара, а свистящий синтезатор и драм-машина . Хотя на самом деле это не драм-машина. Это гитара, которая звучит как драм-машина!. Если все просуммировать то тут есть две совершенно крутые инваыионные песни «Rose & Thorn» и «May the Circle remain unbroken» Есть еще один отличный трек «Dear Doctor Doom», который отлично обрамляет другой рок на второй стороне пластинки. Но начало альбома на первой стороне пластинки, оно не то чтобы плохое, но для такой группы оно просто скучное. Current Mood: sleepy Current Music: 13th Floor Elevators - Bull of the Woods (21 Comments |Comment on this)

[ << Previous 25 ]