Веселина Казарова на фестивале РНО. ЗЧ

Честно говоря, для меня сам жанр концерта, состоящего из отдельных оперных арий, проложенных оркестровыми антрактами, находится под вопросом: я сторонник "метода погружения", позволяющего накапливать эмоции, а не спускать их в конце каждой арии под аплодисменты в воздух.
Демонстрация голосовых красот и возможностей более свойственны спортивному дискурсу или же показу мод, тогда как концерту важно взращивать (на мой, разумеется, вкус) внутреннюю целостность.
Возможно, я не прав, но и любоваться следует с умыслом и смыслом.

В основу второго вечера фестиваля РНО поставили (или положили?) арии Моцарта и Россини, исполненные болгарской меццо-сопрано Веселиной Казаровой.
Вышла, высокая, с широкими и голыми плечами пловчиха с голосом более похожим на агат, нежели на рубин (пару, точнее, тройку драгоценных камней она, таки, за концерт своим голосом добыла), на запотевший бокал с вином комнатной, всё-таки, температуры.
Стекло холодное, стенки его затуманенные, запотевшие, непрозрачные, тогда как вино почти тёплое, почти терпкое, с каплей растворённого в запахе и консистенции чёрного солнца.


Пела сначала Моцарта, затем Россини; поэтому главным движком программы оказалось сравнение двух этих композиторов, которых, почему-то, по "жизнерадостности", что ли, и "лёгкости" принято записывать едва ли не в родственники, тогда как выглядят, точнее, звучат, точнее, то, что их наполняет оказывается таким разным и таким далёким, что едва ли не противоположно направленным.

Рёскин в "Камнях Венеции" в одно касание разводит по разным углам ринга Беллини и Тициана, идущих след в след с разницей примерно в полвека.
"Причина не только в том, что Джон Беллини был человеком религиозным, а Тициан - нет. И Тициан, и Беллини - истинные представители современных им живописных школ, и разница в их художественном чутье - следствие не столько различия в свойственных им врождённых чертах характеров, сколько в их начальном образовании: Беллини воспитывался в вере, Тициан - в формализме. Между датами их рождения исчезла живая религия Венеции..." (стр. 22)
Живая религия Моцарта - вера в свои и музыкальные силы; гениальное мастерство Россини зиждется на уже тогда выхолощенном, но, тем не менее, соблюдаемом жанровом ритуале, в основе которого - безупречно работающий, но полый и голый техницизм.

Голос Казаровой, тёплый и эмоциональный внутри и будто бы бесстрастный снаружи больше подошёл к игривым композиционным решениям Моцарта, нежели для Россини, неукоснительно гнущего во всём свою (а не певческую) линию; тогда как РНО, который выступал сегодня в неполном составе (для Моцарта, понятное дело, в более камерном, а для Россини с утяжелённой духовой группой) чем больше инструментов на сцене тем лучше.
Ибо тем глубже и шире (романтичнее); Моцарт у РНО, ведомого Зандерлингом весь сплошь состоит из озоновых дыр; оставшийся кислород пытается равномерно натянуться по всему фронту звучания и почти уже рвётся на плавных, но сгибах, тогда как духовики (о, эти фантастические духовики!), утяжеляя звучание в Россини, делают его более плотным, осязаемым и объёмным.
Рассаженные на заднем плане, духовики словно бы создают звучанию дополнительные тени, оттеняя и помогая раскрыться скрипичному (альтовому, виолончельному) центру.

Немного неловкая, угловатая Казарова пела экономно и сковано, волновалась, хотя и не комкала арий, выдавая всё, как надо, не меньше, но и не больше. Порционно, как в ресторане.
Однако, после финальной арии и последующей овации (публику возбудила очевидная пара высоковольтных рубинов, точно дающая команду "фас") Казарова, едва не расплакавшись, спела два биса, первый из них, арию Далилы из оперы Сен-Санса, посвятив памяти разбившихся в Ярославле хоккеистов.

И тогда стало очевидно, что концерт состоялся и состоял он из двух неравных частей - мёртвого ритуала концерта и трепетного, живого исполнения победительницы, наслаждающейся своей победой над публикой.
Певица расслабилась, перестала ограничивать себя и бояться провала; кроме того, объявив посвящение, она действительно наполнила арию Далилы конкретным, а не жестовым содержанием - она прожила её в режиме локального спектакля, а не куска или фрагмента, как все предыдущие арии, вырванные из контекста и брошенные со сцены неизвестно кому, непонятно для чего.

Обретая силу и уверенность, Казарова дарила самое важное на что способна музыка - ласку и утешение; она утешала всех, кто не сорвался с мест, но остался в зале и тогда многие заплакали потому что стало очевидным, что всю эту неделю, подспудно или не очень, все мы жили и живём с этим кошмаром за плечами; с этим ужасом непредсказуемости, способной сделать с нами в любой момент всё, что угодно.
И с этой жалостью - в первую очередь, к себе, смертным, а, во вторую, но, всё-таки, во вторую, к молодым и красивым спортсменам, похожим на юных богов, так нелепо и страшно погибших.
Со страхом и с жалостью, от которых отмахиваешься и которые стараешься не замечать, но которые проросли внутри и пустили волосатые корни, а на концерте этот нарыв лопается и прорывается, обнажая то, что было сокрыто.
Делая подспудное самому себе очевидным.

...Далила утешала и от понимания того, что музыка - это единственное, что нас может утешить становилось ещё горше и проникновеннее; ведь что такое музыка? Хлоп, и нету; иллюзия, покрывало Майи, нелепая (если со стороны посмотреть) условность, мгновенно пересыхающая и исчезающая из виду и из нервных окончаний после того как оркестранты перестают играть.
Всё равно как сердце перестаёт биться.





Россини. Развивая Хайдеггера: http://paslen.livejournal.com/953791.html
"Золшука" Россини как свидетельство антропологической катастрофы:: http://paslen.livejournal.com/944935.html