Чефир шагает по планете

Река Ленинградки запружена, даже близлежащие улицы (наша, например) стоят в одной большой пробке; ветер, подняв листья, гонит их быстрее, чем способны двигаться автомашины.

Вечером, когда включаются фонари, в воздухе отчётливо проявляется и горчит округлый привкус ванили; аэропортовские дворы, покрытые отборным кленовым листом, превращаются в свежую, пористую выпечку: народ бежит с работы домой по кексам, покрытым мучнистой жалобой и окна квартир светятся, точно изюм или же цукаты…

Там, за стеклом стекла идёт (смотрится, проживается) одна и та же телепередача, щедро раздающая свои цвета и запахи окружающему пространству.

С утра накрапывает, однако, столь бережно и тактично, что кажется будто никакого дождя нет, просто это обычное московское перламутровое отсутствие вызверилось и засеяло округу киселём.

На Усиевича сумеречная полумгла, точно ты в старом лесу, под сводами кронами раскидистых клёнов, дубов, ну, а возле яслей – ясени.




«Москошвейпром» на Яндекс.Фотках

Аномальные отклонения от погодного нарратива, порой, имеют приятные стороны – помните ли вы (...помнишь ли ты, помню ли я...) столь затянувшееся бабье?

Поначалу + 17 воспринималось как лихорадка: волны непривычного в это время суток тепла, резонирующие с солнечной активностью, начинающейся с самого раннего тепла, шибают в ноздри, мочат спину, завязываются на шее плотным шарфом.

Однако, переболев по разу, кто ОРЗ, кто гриппом, все акклиматизировались к разлитию внутренней Индии, приноровились и теперь гордо носят шейные платки, расписанные под Палех.

Тепло ускоряет гниение, в свою очередь, порождающее щекочущие запахи заварки – всё ту же скороспелую ваниль, смешанную с сырой землей, арбузом и огурцом; хоть разливай по банкам и продавай чай беспризорного лета, настоянный на последних астрах, ржавых листьях и преждевременно состарившей траве, ссохшиеся лики которой иной раз могут напомнить физиономиют Одена.