пасха
Есть глубокое удивление в том, что погода в этот момент всегда подделывается под драматургию факта.
Или же это уже мы, находясь в контексте, воспринимаем всё происходящее в природе с точки зрения конкретной точки.

Каждый год Пасха разыгрывает примерно один и тот же (с небольшими отклонениями) сюжет.
Повышенная ветреность, пузырящаяся парусами переходит в тихую, кроткую, солнечноносную умиротворённость, которая чуть позже, вот как сегодня под утро, смывается дождём (туманом, переменной облачностью).

Точно задник меняется, заточенный под новый спектакль.
Точно дождь – это титры финала.

Пасха – это же порожек, предлагающий войти из прихожей в залу, пожалуй, главный русский праздник (праздничная складка), гораздо более важный, чем Рождество и, тем более, Новый год, величин умозрительных и достаточно отвлечённых.

В Пасхе, несмотря на её главный метафизический выверт, всё, тем не менее, конкретнее не бывает: волнующее эпидермис возникновение некоего дуновения, из дурноты зимней спячки.

Сквознячка, наполняющего почки комканной тугой и горчящей плотью; круговорота, постепенно набирающего силу воплощения; до тех пор, пока мир вокруг не начинает жить – полноценно и как бы заново. Как бы начисто.


Для русского сознания, шорами зауженного, этот переход через порожек есть, из грязи в князи, самый главный: очень уж мы за длительную зиму умучиваемся, усыхаем.

Значит, чем длиннее стужа, тем сильнее чувство совпадения с процессом в самом главном: в намагничивании начинки.
Личинки, из которой всё, наконец, и произрастёт.

В других странах нет этой осторожной, головокружительной осторожности первого шага.
Вот из-за чего именно русская Пасха кажется самой главной и проникновенной.

В ней смешивается отходящий на второй план терпкий аромат мокрой, комковатой земли, чья отмороженность постепенно вытесняется новыми запахами, пришедшими сверху, сбоку – и нового агрегатного состояния повсеместной подогретости.

Земля, сняв бинты, почистив зубы, подсохла, впитала сукровицу, а дождь пришёл на расчищенное место уже со своим капельножидким, сердечнососудистым репертуаром.

Всё начинается с обоняния; так трава начинается с одуванчика, мать-и-мачехи, щавеля.
Чуть позже подберётся петрушка, затем, редиска, которой так и не дадут вырасти, которая никогда не желанна и свежа так, как сейчас.

Выходишь на улицу, в тишину выходного дня, а там отдельный спектакль. Травы почти нет, а та, что есть группируется, по инерции, пучками.

Земля голая, обескоженная, парники и теплицы обнажены (рёбра наружу), пустые грядки всё ещё помнят контур сугроба, разверсты.
Глинозём ликует, подставляя бока эротическому массажу.
Ветер всё ещё похож на дирижёра, умно и умело сдерживающего патлы, порывы и фалды.

Лают безгрешные собаки, облака чередуются во влиянии на окоём, солнце разминает затёкшие члены, веет непрогретой теневой стороной Луны, припекая правую щеку.

День растянулся до неузнаваемости и сбитости ориентиров. Робкая радость поднимается вверх, к облакам (где становится облаками), вместе с пористым дыханьем глинозёма (слегка запыхался).

Точно ты у родильного дома, стоишь на бордюрчике, молодой, ожидаешь – выглянет в окно твоё солнушко или не выглянет.

Вечер парной и сытый, из книжки про Карлсона не за горами.
В открытое окно на кухне выплывает, турбоподдувом, белая тюль.

Качнувшись вправо, она исчезает в проеме, чтобы, подхваченная сквозняком, появиться снова.