Дело о съеденной собаке (15)
Начало и продолжения здесь (сверху вниз):


http://paslen.livejournal.com/447688.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/447977.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/448193.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/450884.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/451112.html?mode=reply

http://paslen.livejournal.com/451442.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/455431.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/456100.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/456377.html?mode=reply

http://paslen.livejournal.com/468467.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/469363.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/469768.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/470075.html?mode=reply

http://paslen.livejournal.com/470747.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/471367.html?mode=reply

Дело в том, что больше всего (до зубовного скрежета) не хотелось пошлости. Устное народное творчество описывало ситуацию архитепически. Резоны обоих сторон понятны и объяснимы. Он – солдат, ему хочется. «Тепла» и всё, что под этим. Она – молодая и одинокая, шанс, что увезёт в город или же, что тоже вариант, останется. Какой-никакой, раненный или ранний, а всё при мужике. Зато интеллигентный, бить не будет. Пить тоже. Может хорошим отцом стать (невзначай спрашивала про отношение к детям, проверяла). С другой стороны, поматросил и бросил, уехал и забыл, сколько таких историй…
Столько неловкости, что задохнуться. Она понимает, я понимаю. Вот и не торопимся. Но шаг за шагом завоёвывается территория. Но после обеда бегу на телеграф, и она, развесёлая, значит, ждёт. Ждёт, конечно, кто ещё ей про постмодернизм расскажет. Или про концептуализм. Или про то, что нужно время от времени поступаться принципами, ибо их нет, есть только нервы. Дошло дело и до стихов и до рассказок из прошлой жизни – о подлости людской, о любви да о предательстве.
Так, по чуть-чуть, отвоёвывается территория у неловкости и умолчаний. Вскрытием приёма и обсуждением самой неловкости, самой вот этой ситуации. Но всё равно, события не торопили, не торопился, солдат спит – служба идёт. День простоять, да ночь продержаться, а война план покажет. Показала. Сошлись таки, на выходные, не выдержала. Первая предложила. Весь день в мирном быту, в цивильном платье. Соответственная еда, закуски, картошечка-селёдочка, фронтовые сто грамм для храбрости – очевидно же, к чему, неназванное, идёт.
Мгновенно переоделся, стесняясь несвежего исподнего (по графику рота мылась через пару дней), мгновенно спрятанного в застывшую на морозе сумку. Долго отмокал в ванне, куда напустила пены с абрикосовым душком, напряжённо мыслил. Разглядывал нервные окончания, вопившие: «Дай!»
Дала. Молча. Вышел робкий, скованный, как первый раз на сцене. А оно и случилось в первый раз. Случай с одноклассницей О. в расчёт не шёл, ибо оконфузился. Кончил скорей, чем вошёл. Более пошлости боялся девственности, неопытности. Разоблачения.
Не разоблачила, разоблачилась, легла покорная, поманила. Выключил свет, лёг. Прижался.

В полк не бежал, летел, парил над снегом. Никому ведь не расскажешь. Даже Вике. Даже Антону. Ибо ещё большая пошлость. Ибо вся прелесть в нюансах, а о них не доложишь (начнут над девственностью издеваться). Ибо нельзя так, когда всё по-настоящему. А в том, что по-настоящему почти не сомневался.
Почти, потому что привык подвергать сомнению, потому что много думал до рассвета, забыв уснуть. Отгородился от однополчан родных да двоюродных собственной тайной. Только Строев понял или, скорее, почувствовал: у самого гон. Каждый вечер, после отбоя, открывали с Лысым школу бальных танцев, ну и увлеклись.
Народ наш тогда в полной невинности пребывал, секса в стране не существовало, и Фима Собак со своим знанием одного длинного слова на общем фоне казалась светочем санкультпросвета. Потому и воспринималось всеми как «бескорыстная дружба мужская». А со стороны так всё и выглядело, а что уж там внутри, в каптёрке да при закрытыми дверьми, это уже никому не ведомо. Ибо чужая душа потёмки, а две души и вовсе – чёрная дыра, «посторонним в».
Правда ведь не понимали, честное сержантское. Только Лёха Кириллов, бывший харьковский фарцовщик и наркоман, человек многоопытный и в пороке поднаторевший, пытался однажды вякнуть про пропавший в роте вазелин, но быстро получил от брутального Лыса в лобешник. Или, всё-таки, понимали, но не принимали в расчёт, не учитывали, так как не наше это дело?
Нет, настаиваю, чисты и непорочны, не вникали в суть даже после того, как Строев перебрался на первый этаж и старшина Лысенко выбил ему койку рядом со своей. Не обращали внимания и на то, что после отбоя Мишка перелезал к Лысу под одеяло и они укрывались с головой (!). Посмеивались простодушно, мол, мало ли что бывает и шли по делам дальше. Никогда более не встретил я ни такого простодушия, ни такой терпимости и с той и с другой стороны.
Но ведь и офицеры не обращали, набегая ночными проверками, видели и проходили мимо. Не акцентировались, не скандалили, просто разводили влюблённых по разным койкам и удалялись. Более того, под влиянием неприкрытого братства, очень уж они миловались привлекательно, вскоре образовалась ещё одна сержантская пара. Замкомвзвода Чукашин и Соловей взяли в привычку ходить в обнимку, сидеть друг у друга на коленях и т.д. и т.п. Выглядело по-детски наивно и чисто. Как в пионерском лагере. Допубертат и стихийное пробуждение чувственности.
Занятый переживаниями и выкликанием прекрасной телеграфистки, пропустил все подготовительные этапы и превращения, увидев голый результат. Как раз на новый год, когда после отбоя разрешили смотреть телевизор до раннего утра. Кто хотел спал, кто мог смотрели многочасовое «Петтерс поп-шоу», пришедшее на смену «Мелодиям и ритмам зарубежной эстрады», врубаемое сразу же после «Голубого огонька». Кстати, первое официальное явление группы «Pet Shop Boys» советскому народу состоялось именно в ту ночь.
А у нас в роте были свои «Пет Шопы». В белом праздничном исподнем (венчика из роз не хватало) Лыс с Мишкой на одной стороне целины и Соловей с Чуком на другой синхронно миловались под зажигательное диско. А потом и вовсе пошли танцевать как в каком-нибудь Амстердаме.