|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-08-20 02:39:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Самородина
Смородина - это ведь "само родит", правильно? Я раньше всё никак не мог понять, почему именно она, чёрная, белая или красная (в моём детстве главной была красная, белая у нас не росла, а соседский Мишка, когда я к нему заходил, белую съедал, бабушкой собранную, в первую очередь; позже главной была назначена чёрная - из-за чая, скорее всего, ну, и потому что она более стильная, так что ли; в этом году главной оказалась снова красная, кусты на задах дома так и усыпаны, точно подпалены и мерцают) кажется мне главной русской ягодой, я теперь понял - из самоназывания.
Она как родина - возникает и растёт сама по себе, развивается, параллельно тебе и небу, небу и тебе, такая же аутентичная, как собачья брехня, уличный туалет с газеткой на гвоздике, ну и всё такое.
Чердачинская охота нарративна, сплошь вербальна. Город утыкан билбордами с надписями, визуальная составляющая (особенно в сравнении с московской) сведена к минимуму. Южноуральская мышка-наружка осторожна и тяжеловесна и больше напоминает не рекламу, но объявления, из чего можно умозаключить и о всей прочей местной эпистоле.
Дело касается не только местных компаний, не только бруса и щебня, строительных материалов и природных ресурсов, но даже рекламы рекламных контор и всемирных брендов, которые, как будто бы выбирают для обслуживания региона более консервативные плакаты со скудным визуальным рядом.
Гельману повезло с Пермью - этот медвежий угол находится уже в Европе и народ там живёт у реки, которая, всё-таки, вторую кавычку не закрывает. Даже страшно думать, что там творится в смысле характеров в Сибири.
Город развивается по принципу посёлка: знаю свой двор, а что на соседней улице? Да, может, люди с пёсьими головами, полуторамиллионная слобода, помои через дорогу.
Невозможность обустроить всё окружающее пространство заставляет начальство выделять в городской среде реперные точки, об них сублимируя и разбивая образ комфортного города. Мало как где есть такие мощные, просто монументальные, будто надутые изнутри, газетные киоски. Точно оборонная промышленность переживала конверсию, создавая что-то человеческое.
Но известно же, у нас что не собирай, получится автомат Калашникова или же, если говорить с учётом местной специфики, танк. О том, что чем больше газет и журналов тем меньше из них можно читать, говорить уже и не следует. Чердачинские медиа (газеты, радио и особенно тв) это отдельная зубная боль. Ноющая, ноющая и не проходящая.
Другими узловыми местами городского хозяйства являются остановки общественного транспорта. В этом Чердачинск похож на метро-города: единицей измерения и наиболее важными топонимами тут обладают именно остановки.
Обыденность бытового вандализма, бизнес-смекалка и очумелые ручки превращают эти локальные вокзалы в крепости и бастионы с бойцовскими окнами и системой сложно открываемых дверей. Можно собрать целую коллекцию странных архитектурных сооружений и придорожных павильонов, которые, как мне кажется, и будут выражать дух города точно так же, как канализационные люки в Барселоне, пластиковые мусорки в Париже или же доски с объявлениями в Москве; они - как слова-паразиты в расшифровываемых интервью исподволь проводящие, пропускающие к подсознанию говорящего.
Кама это, конечно, Великий путь и движение, а Чердачинск локален, это именно локус, урочище, низина, зажатая съеденными горами. Кастрюля, прикрытая крышкой. И, тем не менее, все эти троллейбусные остановки про ожидание пути, про замаливание бога дороги, который должен быть добрым и щедрым, привести туда, куда нужно, ну, или, хотя бы, увести оттуда, где нехорошо, натуральные тотемные конструкции, вполне архаичные, в том числе и с точки зрения бизнеса. Юрта-дом, дом-юрта, подорожная изба, последний трактир у заставы; единственная, пожалуй, за исключением магазинов, манифестация общественной жизни для многих и многих кварталов, в которых живут закрытые, загадочные лица.
Смородина - это ведь "само родит", правильно? Я раньше всё никак не мог понять, почему именно она, чёрная, белая или красная (в моём детстве главной была красная, белая у нас не росла, а соседский Мишка, когда я к нему заходил, белую съедал, бабушкой собранную, в первую очередь; позже главной была назначена чёрная - из-за чая, скорее всего, ну, и потому что она более стильная, так что ли; в этом году главной оказалась снова красная, кусты на задах дома так и усыпаны, точно подпалены и мерцают) кажется мне главной русской ягодой, я теперь понял - из самоназывания.
Она как родина - возникает и растёт сама по себе, развивается, параллельно тебе и небу, небу и тебе, такая же аутентичная, как собачья брехня, уличный туалет с газеткой на гвоздике, ну и всё такое.
Чердачинская охота нарративна, сплошь вербальна. Город утыкан билбордами с надписями, визуальная составляющая (особенно в сравнении с московской) сведена к минимуму. Южноуральская мышка-наружка осторожна и тяжеловесна и больше напоминает не рекламу, но объявления, из чего можно умозаключить и о всей прочей местной эпистоле.
Дело касается не только местных компаний, не только бруса и щебня, строительных материалов и природных ресурсов, но даже рекламы рекламных контор и всемирных брендов, которые, как будто бы выбирают для обслуживания региона более консервативные плакаты со скудным визуальным рядом.
Гельману повезло с Пермью - этот медвежий угол находится уже в Европе и народ там живёт у реки, которая, всё-таки, вторую кавычку не закрывает. Даже страшно думать, что там творится в смысле характеров в Сибири.
Город развивается по принципу посёлка: знаю свой двор, а что на соседней улице? Да, может, люди с пёсьими головами, полуторамиллионная слобода, помои через дорогу.
Невозможность обустроить всё окружающее пространство заставляет начальство выделять в городской среде реперные точки, об них сублимируя и разбивая образ комфортного города. Мало как где есть такие мощные, просто монументальные, будто надутые изнутри, газетные киоски. Точно оборонная промышленность переживала конверсию, создавая что-то человеческое.
Но известно же, у нас что не собирай, получится автомат Калашникова или же, если говорить с учётом местной специфики, танк. О том, что чем больше газет и журналов тем меньше из них можно читать, говорить уже и не следует. Чердачинские медиа (газеты, радио и особенно тв) это отдельная зубная боль. Ноющая, ноющая и не проходящая.
Другими узловыми местами городского хозяйства являются остановки общественного транспорта. В этом Чердачинск похож на метро-города: единицей измерения и наиболее важными топонимами тут обладают именно остановки.
Обыденность бытового вандализма, бизнес-смекалка и очумелые ручки превращают эти локальные вокзалы в крепости и бастионы с бойцовскими окнами и системой сложно открываемых дверей. Можно собрать целую коллекцию странных архитектурных сооружений и придорожных павильонов, которые, как мне кажется, и будут выражать дух города точно так же, как канализационные люки в Барселоне, пластиковые мусорки в Париже или же доски с объявлениями в Москве; они - как слова-паразиты в расшифровываемых интервью исподволь проводящие, пропускающие к подсознанию говорящего.
Кама это, конечно, Великий путь и движение, а Чердачинск локален, это именно локус, урочище, низина, зажатая съеденными горами. Кастрюля, прикрытая крышкой. И, тем не менее, все эти троллейбусные остановки про ожидание пути, про замаливание бога дороги, который должен быть добрым и щедрым, привести туда, куда нужно, ну, или, хотя бы, увести оттуда, где нехорошо, натуральные тотемные конструкции, вполне архаичные, в том числе и с точки зрения бизнеса. Юрта-дом, дом-юрта, подорожная изба, последний трактир у заставы; единственная, пожалуй, за исключением магазинов, манифестация общественной жизни для многих и многих кварталов, в которых живут закрытые, загадочные лица.
