1. Все заметки, которые я опубликую здесь по итогам первого года работы в ЖЖ (точнее, работы над циклом лекций и связанных с ними статей), пойдут под грифом «Ретроспекция».

2. Поскольку цикл лекций завершён (если кто чего пропустил, см. сюда), меняется политика использования юзерпинчеров. Пока буду использовать по левому сандалю, дальше посмотрим.

3. Записи публикую бессистемно: за что мысль зацепится, о том и думаю. Такая вот акынская песня. Мыслей много, я одна.

4. С чего начать, даже не знаю, поскольку материала накопилась дивная тьма. Так что начну, пожалуй, невпопад, а дальше как получится.

Здесь будет небольшое рассуждение о моём подходе к творчеству. В сущности, ничего содержательного для посторонних, это важно лично для меня.

Буквально сегодня наткнулась на следующее высказывание: «Тем, кто знаком с соционикой, поясню: у меня системная логика находится в 8-й функции. Т.е. – системность/бессистемность я вижу с ходу, а вот вербализовать эту самую систему – на порядок сложнее. А если уж начинаю, то приходится делать это длинно и подробно – из серии "заодно и сам понял"» (Warrax, «Мое отношение к национализму»). Мне это, признаться, как бальзам на сердце вылилось, потому что у меня такая же засада. Я в этом смысле как собака: всё понимаю, только сказать ничего не могу. И тот факт, что у меня-де язык хорошо подвешен и мозга шевелится реактивно, ничего на самом деле не упрощает. Ну, может, кроме расстановки знаков препинания.

Отсюда и специфика моего творчества: о том, что я для себя уже вербализовала, мне писать попросту не интересно. Я пишу, одновременно понимая, как же это вот так, вот, хитро проецируется на систему символов то, что я уже осознала системно. Как это, вообще, называется. При этом я знаю, что многие идут другим путём: от слов к пониманию сути. Скажи такому человеку краказябру, и он тебе эту краказябру через энное время опишет наглядно и даже в степенях сравнения. Я так не умею. Я не поэт.

И мне такой подход к творчеству объективно не интересен: творчество — это поиск. А что в такой схеме прикажете искать, если всё и так уже понятно? Мне понятно, я имею в виду.

Я ищу имена.

Суть я просто вижу.

Я не считаю, что вот эта моя позиция единственно адекватная и единственно достойная художника. Гоголь, к примеру, шёл от противного, и «Мёртвые души» для меня — это нечто весьма запредельное, трансцендентное, совершенно недосягаемое и вообще не моего ума дело, сядь-заткнись-вникай-не-высовывайся. Я просто объясняю, в чём заключается именно моё личное творчество.

Вот это первое, что я поняла, пока писала курс начинающего графомана.

А теперь я скажу крамольную для современных писателей вещь.

Я не делю литературу на художественную и нехудожественную. Я считаю, что литература, она всегда либо художественная, либо каля-маля неприкаянная, третьего как бы и не дано.

Ага, сейчас сюда набегут беллетристы, публицисты, критики, эссеисты, мемуаристы и прочее разнотравье. Пускай бегут. Пока я не услышу о системных отличиях художественной и нехудожественной литературы, я буду продолжать считать её одним. Потому что я, вот, системное единство художественных и так называемых нехудожественных произведений понимаю, а системных различий между ними, сколько ни ищу, обнаружить не в силах. Системных, повторяю.

Ну, то есть фундаментальных.

Зато я вижу существенные отличия литературы от графомании. Да и вообще любого творчества от станкового производства. Суть этих отличий я весьма подробно изложила в процессе семинара, так что повторяться резона нет. А вот вопросы к защитникам позиции, согласно которой литература делится на художественную и нехудожественную, имеются.

Если литература является одной из равноправных разновидностей творчества и обладает способностью делиться на художественную и нехудожественную, то почему этой же способностью не обладают остальные виды творчества, к примеру, изобразительное искусство, музыка, скульптура, танец, театр и т.д.? Почему мы можем говорить «художественная литература», но не можем сказать «художественная живопись»?

Здесь немедленно возникает якобы аргумент: существуют художественные фильмы и неигровое кино. Да, существуют. Именно что художественные фильмы и неигровое кино: документальное, публицистическое и т.п. Но уже в самом названии «неигровое» заложен подвох. Очень уж оно меткое, это название. И очень уж нежеманное, в отличие от словосочетания «художественный фильм». Я склонна предполагать, что и в кинематографе потихоньку складывается ситуация, аналогичная той, которая сложилась в литературе.

Ещё один аргумент: живопись-де бывает разных видов, включая так же иконопись и плакатную, — не представляется мне корректным из-за того, что одно дело дробление по признаку утилитарности, а совсем другое — по признаку художественности. И, если мне ещё не до конца отшибло память, рассматривая картины живописцев прошлого (добавлю: и слушая музыку прошлого, и созерцая скульптуру прошлого), мы не больно-то задумываемся о контексте их использования в этом самом прошлом, а если и задумываемся, то только размышляя над составляющими этих произведений искусства. Наслаждаться нам это не мешает.

Литература и кино стали почему-то в этом смысле исключениями из общего правила, и меня это, если честно, весьма настораживает.

Можно возразить: литература и кино отличаются от живописи и скульптуры тем, что читатель или зритель вынуждены воспринимать ряд символов последовательно, тогда как созерцатель воспринимает его одновременно.

Можно. Но куда денем ту же музыку, слушатель которой воспринимает ряд символов последовательно, а на художественную и нехудожественную делить её меж тем не торопится? Да, музыка бывает академической, народной, эстрадной. Но позволю себе напомнить вам, уважаемые, что академическая музыка как таковая появилась только в двадцатом веке, когда началась профанация авторской и народной музыки как таковых. А Моцарта, к примеру, слушала и голь перекатная в кабаках, и знать вельможная во дворцах. Эстрада же — это, в сущности, как и беллетристика, и есть профанация народной и авторской музыки. Её можно сравнивать с комиксами, голливудовской дребеденью и бульварными романами, любить всей душой или ненавидеть лютой ненавистью, однако приравнивать её к так называемой нехудожественной литературе или к неигровому кино нельзя.

Очень много вопросов, не находите?

И мне думается, причина тут одна. Людям, которые пишут сегодня в рамках так называемой художественной литературы, выгодно причислять себя к некоей элитарной касте, присвоившей себе право обходиться без того, без чего не может обойтись всякая остальная литература. Ну а людям, которые пишут сегодня в рамках так называемой нехудожественной литературы, выгодно причислять себя к другой, менее элитарной касте, опять же присвоившей себе право обходиться без того, без чего не может обойтись так называемая художественная литература.

Художественная литература — так считается — не может обойтись без чувства.

Нехудожественная литература — так считается — не может обойтись без мысли.

В результате из так называемой художественной литературы выхолащивается мысль, а из так называемой нехудожественной — чувство.

И то же самое происходит с кинематографом.

Сегодня эта тенденция, возможно, не слишком заметна для невнимательного наблюдателя. Но мне она заметна очень хорошо.

И самое интересное состоит совсем не в этом.

По идее, при подобном развитии сюжета в так называемой нехудожественной литературе должна остаться голая бесчувственная мысль, а в так называемой художественной — голое бессмысленное чувство. Но происходит нечто иное. Чувство в художественной литературе стремительно и неуклонно деградирует в банальную эмоцию. Так, вместо того, чтобы писать о любви, автор пишет о проявлениях любви (о сексуальном влечении, к примеру); вместо того, чтобы писать о ненависти, пишет о проявлениях ненависти (о стремлении уничтожить, допустим); вместо того, чтобы писать о страхе, пишет о проявлениях страха (например, о судорожной рефлексии). В результате книга получается сюжетно динамичной, событийно насыщенной (эмоций много, описывать можно до бесконечности), порой даже и композиционно сложной, и на язык не ушибленной, но бесчувственной, как доска.

А в так называемой нехудожественной литературе — вот ведь что самое занятное — всё творится в точности до наоборот: вместо мысли автор излагает позицию.

Не правы будут те, кто скажет, будто я решила вытравить из литературных опусов эмоции и позиции. Ничего подобного я не имела в виду ни в коем случае. Я только решительно против того, чтобы эмоциями подменялись чувства, а позициями — мысли. И у меня есть к тому железобетонный аргумент: и эмоции, и позиция могут выглядеть «чужими».

Всё, понимаете? Я готова много чего уничтожить, я неистовствую и бешусь, но именно таким образом проявляется моя любовь: если я уничтожу врага, друг вздохнёт с облегчением. Я многое вожделею, но именно так выражена во мне ненависть: если я буду обладать вожделенным, я смогу уничтожить врага. Я всё время копаюсь в себе, но толкает меня к этому не страх, а стремление к самопознанию (то есть, фактически, к поиску истинных, глубинных моих мыслей и чувств). Я стою на многих позициях, но все они — лишь проявленный результат моих собственных размышлений. Эмоции — это только следствия чувств. Позиции — это лишь отражения мыслей. Я могу одинаково проявлять себя эмоционально и стоять на одних и тех же позициях, ведомая в разных случаях разными чувствами и мыслями.

Мне кажется, что мысль и чувство исчезают из современной литературы, потому что они суть неделимая монада, которая составляет основу человеческой личности, а значит, и результатов творческой деятельности. Инь и ян любого творчества. Убери одно — немедленно исчезнет другое.

И поэтому, деля литературу на художественную и нехудожественную, мы насильно вырываем из неё и мысли, и чувства. В результате у нас не остаётся ни художественной, ни нехудожественной литературы.

Вообще никакой.

В современной литературе я не нахожу ни чувств, ни мыслей. Ни в так называемой художественной, ни в так называемой нехудожественной. Я нахожу — вот это самое смешное — и чувства, и мысли в той литературе, которую за литературу у нас нынче и вовсе не держат: в сетевых публикациях «каких-то там» инженеров, биологов и переводчиков; в неумелых рассказах «каких-то» там педагогов, программистов и менеджеров; в нескладных стихах «каких-то там» «маргиналов», «крикунов» и просто «сумасшедших»; в дневниках и письмах, в заметках, написанных между делом, и в наспех сляпанных, неаккуратных статьях дилетантов от литературы.

Да, я вижу там сотни и даже тысячи свидетельств того, что люди, делающие эту литературу, неопытны, неумелы, порой даже просто неграмотны. Я почти в каждой из этих статей, поэм и рассказов могу откопать огромное количество технических недоработок.

Но мне становится искренне жаль современных писателей и просто литераторов, и графоманов, стремящихся когда-нибудь подняться на вершину литературного Олимпа, когда я думаю о том, что же с ними будет, если вдруг все эти неопасные для них нынче дилетанты научатся излагать свои мысли и чувства тоньше и увлекательней.

Нет, мне не страшно.

Мне смешно.

Я хохочу до упаду, потому что наблюдаю изумительную и величественную картину: в России — тихо, неторопливо и неотвратимо — вырастает настоящая литературная элита. Этим людям есть что сказать миру и есть что выразить. Этим людям нужно лишь дать в руки инструмент, с помощью которого они распашут всю философию — от математики до поэзии — и не оставят от беллетристики камня на камне.

И они этот инструмент раньше или позже получат, я уверена в этом. Тот, кто знает, что он хочет, обязательно изыщет возможность получить необходимое.

А вот писатели и просто литераторы, включая графоманов, стремящихся стать писателями, этого, похоже, не замечают. Оно и не удивительно, так как принадлежность к «элитарному» сообществу или даже простое стремление к участию в нём предполагают пусть неосознанное, но высокомерие. И впрямь, разве может какой-нибудь аскет или химик представлять угрозу писателю на его, писателя, поле? Разве может кто-то, просто излагающий свои мысли, соперничать с виртуозом изящной словесности?

Ан может. И составляет, что приятно. У него, по сравнению с писателем или ещё каким литератором, есть только две болевые точки: не хватает наглости и не хватает навыков. Но наглость — дело наживное. Вот сейчас, к примеру, прочитав о себе здесь, такой дилетант, возможно, воспрянет духом сам да и другого поддержит. А раз так — значит, появится желание совершенствовать технику. Техника же — это дело тем более наживное. Нору Галь с Успенским и Чуковским ещё никто не отменял, а на самый крайний случай сгодятся и мои заметки, благо вполне информативны.

Зато у дилетанта, которому есть что сказать или выразить, имеется и неоспоримое преимущество: он хочет не называться писателем. Он хочет им быть. И тот факт, что он не знает, как называется то, чем он хочет быть, не мешает ему стремиться к адекватному результату. Сочинительство для него — не цель, а средство.

С таким же успехом он мог бы стремиться рисовать, снимать фильмы, писать музыку, танцевать и ваять скульптуру. Всё дело только в том, что писать он худо-бедно обучен, а всему остальному не обучен ни худо, ни бедно.

Таким образом, он попросту выбирает инструмент. Вон, дилетанты от музыки в восьмидесятых и начале девяностых сделали чуть ли не всю профессиональную советскую эстраду оптом. Потом, правда, передохли — кто физически, кто личностно, — но ведь это не отменяет сути. Передохли-то они не потому, что должны были выдохнуться сами, а потому что государство начало вырождаться. Их попросту утопили в болоте мещанства, пошлости и скудоумия.

Вы можете задать резонный вопрос: чем подобный дилетант отличается от просто графомана?

Охотно на него отвечу. Подобный дилетант отличается от графомана тем, что в его сознании содержание довлеет над формой, а не наоборот. Такой дилетант органически не терпит профанации. Ему имманентно присуще стремление не изготовить некую форму, а выразить свою мысль. Мысль, понимаете? Мысль или чувство (хотя я лично на этом уровне уже не отделяю мысли от чувств, поскольку одно порождает другое с лёгкостью чрезвычайной).

И ему без разницы, писать фантастику или детектив, сказку или быль, стихи или прозу. Что напишется, то и напишется. Форма — это просто кожа, просто обложка, и не более. Какая, право, разница, сколько постельных сцен окажется в его книге, сколько кровищи вытечет, сколько космолётов улетит в галактику Тау Кита и сколько эльфов метнётся из одного кабака в другой? Сколько понадобится, столько и метнётся. Все эти эльфы, космолёты и прочая кровища, вся эта фантастика, проза и даже хоть частушка, они нужны ему не сами по себе, они не как таковые над ним довлеют, они не просто существуют, они суть его инструменты, его слуги.

Я с радостью замечаю, что вот такое — правильное, да, — понимание творчества, в том числе и литературного, рождается не где-нибудь, а именно в народной среде, в среде тех неприметных с высоты нынешнего литературного Версаля людей, которые и составляют собственно народ, его хребет, его ум и его сердце. Вот такое — замечательное, я считаю, — отношение этих «маленьких», но отнюдь не мелких и не мелочных людей к форме, оно ясно показывает, что источник народного (а значит, и авторского тоже) творчества остался незамутнённым и живым.

Мысль и чувство.

Чувство и мысль.

Просто, правда?