Настроение:	sick
Музыка:	H.E.R.R. - Vondel's Lucifer Second Movement
Entry tags:	anti-russia, bely, fmd, poetry, zavtra

В исправительной колонии
Охуенно вообще
https://izborsk-club.ru/27951
https://potsreotizm-old.dreamwidth.org/3571393.html

Я невольник одиночных камер.
Краковяк под пыткою плясал.
До костей истёртыми руками
Я стихи о Сталине писал.

Я любил его стальную поступь,
Сломанные ноги волоча,
На лице его, изрытом оспой,
Тайную ухмылку палача.

Он Россию щекотал усами,
Каждому словечко находил.
И ему глухими голосами
Люди отвечали из могил.

На себя копейки он не тратил,
Он Россию застирал до дыр,
Был её бессменный надзиратель,
Был её жестокий конвоир.

Но когда другие поколенья
Возжелают правды наконец
И его разроют погребенье,
То узрят бриллиантовый венец.

В монастыре, в его соборе чистом
Наперекор наветам и вражде
В святую ночь пред образом лучистым
Монахини молились о вожде.

* * *

Проханов гений вообще. Это же квинтессенция
всего русского: Сталин палач, страна это
огромный концлагерь для пыток, но Сталину
надо поклоняться, потому что Сталин это
Россия. Россия это бог, а вы должны
ей поклоняться, верить, любить, молиться
России (то есть сталину и путлеру) это
основная функция русской цивилизации.

В общем, если ваша страна это концлагерь
с пытками, то патриотизм - это поклонение
палачу.

Прохановское стихотворение - идеальный
аргумент, почему русскую культуру пора закрывать,
а из нации выписываться. Это не нация, это
пыточный концлагерь, по сути Проханов тут
солидарен с любым гением русской литературы,
от Тютчева до Достоевского. Умом Россию не
понять, в Россию можно только верить.

Белый очень хорошо это самое выразил

Родине

Рыдай, буревая стихия,
В столбах громового огня!
Россия, Россия, Россия,-
Безумствуй, сжигая меня!

В твои роковые разрухи,
В глухие твои глубины,-
Струят крылорукие духи
Свои светозарные сны.

Не плачьте: склоните колени
Туда - в ураганы огней,
В грома серафических пений,
В потоки космических дней!

Сухие пустыни позора,
Моря неизливные слез -
Лучом безглагольного взора
Согреет сошедший Христос.

Пусть в небе - и кольца Сатурна,
И млечных путей серебро,-
Кипи фосфорически бурно,
Земли огневое ядро!

И ты, огневая стихия
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия, -
Мессия грядущего дня!

Август 1917
Поворовка

И вот тоже

"Христос Воскрес"

Страна моя
Есть
Могила,
Простершая
Бледный
Крест,-
В суровые своды
Неба
И -
В неизвестности
Мест.

Обвили убогие
Местности
Бедный,
Убогий Крест -
В сухие,
Строгие
Колосья хлеба,
Выторачивающие окрест.
Святое,
Пустое
Место,-
В святыне
Твои сыны!

Россия,
Ты ныне
Невеста...
Приемли
Весть
Весны...
Земли,
Прордейте
Цветами
И прозеленейте
Березами:

Есть -
Воскресение...
С нами -
Спасение...

Исходит огромными розами
Прорастающий Крест!

* * *

У Кафки было оно же самое "в исправительной колонии",
как жертвы пыточной машины в конце пыток видели
бога и испытывали просветление. Вот Россия
это и есть пыточная машина, а бога зовут
хуйло, или сталин, или адам кадыров, в общем
граждане под воздействием пыток находят глубины
смысла в куске говна.

...Вам понятен процесс? Борона начинает писать; как только
она закончит первое наложение надписи на спине
осужденного, тело медленно переворачивается на бок с тем,
чтобы дать бороне место для продолжения работы. В это
время раны, возникшие на спине от игл, прикладываются к
вате, которая, вследствие особых своих качеств, сразу
останавливает кровотечение и подготавливает тело для
дальнейшего углубления надписи. Вот эти зубцы по краям
бороны срывают при новом перевертывании тела вату с ран,
сбрасывают ее в яму и бороне снова есть чем заняться. И
так она пишет все глубже и глубже двенадцать часов
кряду. Первые шесть часов осужденный живет почти так, как
раньше, только страдает от боли. Через два часа после
начала казни удаляется кляп, поскольку у человека нет
больше сил кричать. Сюда, в эту электрически подогреваемую
миску у изголовья, кладется теплая рисовая каша, которую
он, если хочет, может есть или, лучше сказать, брать то,
что достанет языком. Никто не упускает такой
возможности. Во всяком случае я не знаю ни одного такого,
а у меня огромный опыт. Лишь примерно к шестому часу
желание есть у него проходит. Тогда я обычно опускаюсь вот
здесь на колени и наблюдаю за этим явлением. Последний
кусок осужденный редко глотает, он только ворочает его во
рту и выплевывает потом в яму. Мне тогда приходится
нагибаться, иначе он еще попадет мне в лицо. Каким же
тихим он, однако, делается к шестому часу! Суть дела
доходит до самого тупого. И начинается это с глаз. А уж
оттуда расходится повсюду. Такой, знаете, бывает вид, что
самого тянет лечь под борону. Вообще-то ничего нового
больше не происходит, просто осужденный начинает разбирать
надпись, он сосредоточивается, как бы прислушиваясь. Вы
видели, разобрать надпись нелегко и глазами; а наш
осужденный разбирает ее своими ранами. Конечно, это
большая работа, и ему требуется шесть часов для ее
завершения. Однако затем борона полностью нанизывает
его на свои иглы и сбрасывает в яму, где он шлепается
на окровавленную воду и вату. На этом суд заканчивается,
и мы, то есть я и солдат, закапываем тело.

А какой была экзекуция в прежние времена! Уже за день до
казни вся долина до отказа была забита людьми; все
приходили только, чтобы посмотреть; рано утром являлся
комендант со своими дамами; фанфары будили весь лагерь; я
докладывал, что все готово; местное общество — ни один из
высших чинов не должны был отсутствовать — распределялось
вокруг машины; эта куча плетеных стульев — все, что
осталось от той поры. Свежевычищенная машина так и
блестела, я почти к каждой экзекуции брал новые запасные
части. Перед сотнями глаз — все зрители стояли на цыпочках
отсюда и вон до тех холмов — комендант самолично клал
осужденного под борону. То, что сегодня можно делать
рядовому солдату, в то время было моей работой
председателя суда и честью для меня. И вот начиналась сама
казнь! Ни один лишний звук не нарушал работу
машины. Некоторые из зрителей уже совсем не смотрели, а
лежали с закрытыми глазами на песке; все знали: сейчас
вершится правосудие. В тишине были слышны лишь стоны
осужденного, сдавливаемые кляпом. Сегодня машине больше не
удается выжать из осужденного стоны сильнее тех, которые в
состоянии подавить кляп; раньше же пишущие иглы выделяли
еще и едкую жидкость, которую сегодня больше не
разрешается применять. Наконец наступал шестой час! Было
невозможно удовлетворить просьбу всех придвинуться поближе
к центру событий. Комендант благоразумно давал
распоряжение учитывать в первую очередь детей; я, как вы
понимаете, в силу своей должности всегда мог оставаться
непосредственно у аппарата; зачастую я так и сидел там на
корточках, взяв в левую и правую руку по ребенку. Как мы
все впитывали в себя с измученного лица это выражение
просветления! Как мы подставляли свои щеки сиянию этой,
наконец, установленной и уже покидающей нас
справедливости! Какие это были времена, товарищ мой!

Вот это - Россия.

Отдельно хочу отметить строчки

И ему глухими голосами
Люди отвечали из могил

У Достоевского есть чудесный рассказ
"Бобок" про то, как у трупов в яме
распадается сознание, но они этого
не понимают и продолжают вести какие-то
совершенно банальные и идиотские обсуждения,
их посмертное существование в своей
бессмысленности ничем не отличается от
прижизненного. Вот в России это и происходит,
страна давно умерла, у и у ее жителей
умирает мозг, но многие этого до сих
пор не поняли, и продолжают разговаривать
со Сталиным, который тоже умер.

Привет