| |
[Aug. 29th, 2026|11:40 pm] |
Люся Милько приехала в Питер из Красноярска.
Мы с ней познакомились не так уж мало лет спустя,
но она все еще ходила зимой без шапки, часто в пальто
нараспашку. Какая, мол, там зима в Питере, разве это
зима. Правда, она говорила, что семья ее происходит
из куда более южных мест.
Она училась на художника, прошла через все круги
многостадийного академизма, преподавала какое-то время
в художественной школе, потом сделала над собой усилие,
забыла все, чему ее учили, и стала художником.
Познакомились мы через Мишу Милько, они тогда еще были
женаты. А Миша М., по моему объявлению, помогал мне
найти художника для детского журнала "Барсук". Вот Люсю
и нашел. Это отдельная смешная и даже не вполне
цензурная история, но нет сил в который раз пересказывать.
Люся тогда, кажется, все еще была сотрудницей некоей
Красноярской газеты, для которой рисовала иллюстрации,
иногда целые комиксы, все черно-белая графика. Миша М.
показал мне ее рисунки, и мне не особо понравилось:
плакатно, минималистично, directly to the point. Ну,
техника хорошая, хотя что я в этом понимаю. Но все-таки
мы попросили ее на пробу проиллюстрировать несколько
аутентичных детских произведений (по нашим правилам
их не должна была касаться рука взрослого человека).
К одному тексту Люся нарисовала его автора -- то есть,
я не знаю, имела ли она это в виду. Нарисовала
мальчика, раздвигающего какие-то экзотические камыши,
получился довольно точный портрет человека, которого
она никогда в жизни не видела. Ну и остальные
иллюстрации были совсем не как в газете. Тут мы
поняли, что нам, журналу "Барсук", неправдоподобно
повезло. Словами это не описать. Не знаю, надо ли
говорить, что тогда ни у кого не было денег: мы никому
не платили, нам никто не платил, наши художники работали
бесплатно. Тем не менее, или как раз поэтому, это был
лучший в мире детский журнал.
Лично мы встречались, в основном когда мы с Наташей М.
и с Калединым приезжали в Питер, хотя и Люся, и Миша М.
изредка ко мне заезжали тоже. Наташу, кстати, журнал
"Барсук" оставлял сравнительно равнодушной, а вот когда
она увидела Люсины взрослые холсты, картины как картины,
она прониклась до дрожи и убила нам летний день, сидя
у Люси в чуланах, все рассматривая и требуя от нее
комментариев. Собиралась и второй убить, да мы не дали.
Потом она к Люсе отдельно приезжала, надеюсь,
насмотрелась. Ну и выставки все-таки случались.
Однажды, по недостатку времени, мы встречались
одновременно с великим русским писателем Дм. Горчевым
и с друзьями-сотрудниками в какой-то кафешке. Горчев,
собственно, был художник, и деньги зарабатывал в основном
в этом качестве (хотя одно время работал и проводником
в поезде дальнего следования, и учителем в школе, и кем
только не). Он сидел рядом с Люсей. А Люся, когда
с посторонними людьми встречается, всегда молчит.
И рисует в своем блокноте, быстро-быстро. Иногда этих
самых людей, но вовсе не обязательно. Вот Горчев
заглядывал-заглядывал Люсе через плечо любопытно,
да и предложил ей работу в одном журнале, где он
какой-то там раздел вел тогда. Так Люся и Миша
стали с ним дружить независимо. Мы все очень
горевали, когда он умер. Был бы он жив, конечно,
такой бы хуйни не было. Про Курехина тоже так
кажется. Хотя не знаю. Может, они, как Люся,
не осилили бы войну, а заболели бы и сошли бы на
нет.
Люся была бесконечно кроткое и спокойное существо --
таким был мой дед (после большой работы над собой, думаю).
Она никогда не жаловалась на физические неудобства.
(Потом, когда она стала болеть, это было очень неудобно.
Если Люся говорит, что ей сегодня похуже, чем вчера,
это обычно значит, что срочно нужен кислород,
капельница или что-нибудь в этом роде, и к такому
нужно быстро привыкнуть.) Она умела быть совершенно
незаметной: сочинять стихи, например, невозможно
при посторонних, но ее присутствие мне никогда не
мешало. Единственное, что в ней было трудно переносить:
она постоянно рвала незаконченные картинки на
мелкие-мелкие кусочки, как будто боялась реставраторов.
Отвернешься на полчаса, а она уже восседает на
груде крошечных белых бумажек. Если правда боялась --
наверное, правильно: я пару раз попробовала собрать
паззл, мне и сейчас жалко некоторых рисунков. Ведь
нет их ни в каком виде больше.
Мы гуляли в Царицыно и разговаривали, как теперь
кажется, преступно мало про Люсю, и про Люсино детство.
То есть, про детство мы и разговаривали -- например,
про то, как к нам приходила Синяя Дама (совершенно
по-разному). Я потом нашла в мире англоязычных
подростков целые культы Синей Дамы, опять другой,
непохожей. И Люся нашла -- другой фольклор. Про
это рассказывать тоже нет сил.
Дочку Катю, позднюю дочку, Люся воспитывала, как
маленькую разбойницу. Если Катя хочет рисовать -- пусть
рисует, не хочет делать уроки, идти в школу -- и не надо.
Не помню, как вышло, что Катю я увидела в первый раз,
когда ей было пять лет. Катя была как беззаконная
комета в кругу расчисленных светил. К тому же, она
была вундеркинд, прочла уже много книг, рассуждала
обо всем со скоростью пулеметной очереди, была немыслима,
великолепна и совершенно невыносима. Она сама (ну,
в сопровождении моих детей, которые были постарше, но
без взрослых) вышла погулять во двор, потрясла
каких-то восьмилетних хулиганов и вернулась домой
в слезах. Рыдая на пороге, она начала так: "Конечно,
я очень рада, что старшие мальчики подарили мне игрушечный
мобильный телефон, он очень красивый и... (перечисляются
свойства телефона и его технические параметры), но
зачем же они..." -- и взрыв плача. Выяснение показало,
что восьмилетние хулиганы, как я уже писала, потрясенные
пятилетней Катей, нарвали ей цветов -- а разве можно
рвать цветы? ведь они же не будут больше цвести,
и даже если пчелка попробует их оплодотворить, ничего
из этого не выйдет? Катя горько разрыдалась, и тогда-то
ей подарили телефон -- розовый с блестящими цветочками --
в утешение. Надеюсь, его не отжали у другой девочки.
В десять лет с Катей можно было консультироваться по
любому вопросу, традиционно освещаемому в подробных
детских энциклопедиях, и не только. В основном ее
познания были гуманитарными.
Правда, когда в какой-то момент Катю грозили
не перевести из класса в класс, потому что она сильно
отстала по математике, мы легко нагнали с ней примерно
три года по алгебре и почти год по физике и геометрии
за один месяц, и Катю потом еще пытались посылать от
школы на олимпиады по математике.
Тогда Люся уже болела. Опухоль застали поздно -- то
есть, разные симптомы Люсе мешали, ее и на узи смотрели,
и поставили диагноз "грипп". Этот грипп продолжался
больше двух месяцев, и Миша М. поймал Люсю уже невероятно
слабой, с лицом бело-синего цвета, повез по врачам.
Уточнив диагноз, дали ей от месяца до полугода жизни.
Дальше -- жесткая химиотерапия, несколько линий,
операция, после которой казалось, что чудо произошло:
живых раковых клеток не осталось. Люся поправилась,
стала много гулять, ходить на выставки, рисовать и
иллюстрировать книги, хотела даже устроиться уборщицей
или библиотекаршей. Мы ее еле отговорили. "Тебе нельзя
поднимать больше трех килограммов. А будут привозить
книги." -- "Ну и что? Там охранник работает и еще
есть другие мужчины, я попрошу их мне помочь." --
"Люся, скажи, а ты когда-нибудь в жизни просила
кого-нибудь постороннего помочь тебе что-нибудь
поднять и куда-нибудь донести?" Люся терялась.
Она никогда не обращалась за помощью к посторонним,
ведь это может им помешать.
Я не хочу сказать, мол, будьте все такими, как Люся
(да никто и не сможет), просто -- что таких не бывает,
но мы своими глазами видели.
Люся писала мне -- по возможности -- более или
менее каждый день, с тех пор, как заболела.
Пыталась описывать свое состояние и медицинские
процедуры, раз я прошу. Но она не умеет жаловаться.
Поэтому получалось в смысле чисто медицинских
подробностей не очень информативно:
"В прошлую среду сделали биопсию, Я, хирург, медсестра,
все уцелели. Вела себя прилично. [...]"
"...Здание заслуживает отдельного упоминания. Кирпичное,
в готическом стиле. Бывшая Евангелическая женская
больница. Если ты подумала, что внутри там винтовые
лестницы для удобства легочников и облегчения госпитализации
с сумками на колесиках, то ты почти угадала. Лестница
там прямая, но узкая и крутая. Они зовут ее козьей тропой.
Нам надо было только на второй этаж, к счастью."
Люся писала не только мне, разумеется -- девчонки и ребята
показывали мне совершенно фантастические от нее письма
и смски. Раньше я бы сказала, что нужно их все собрать.
Сейчас не знаю.
Я, может быть, потом еще напишу. Расскажу про книжки,
которые Люся иллюстрировала, и про ту, которая будет --
она Люсина целиком. Может, про журнал "Барсук", и как
получились некоторые рисунки. Да мало ли чего надо
записать.
В последний раз, когда Люся была в полном сознании,
в больнице, она (со слов Миши М.) хитро поглядела на
сиделку и спросила ее, любит ли та веселые картинки.
И обещала много веселых картинок ей нарисовать,
как поправится.
Нет слов, как люблю.
https://artmaley.com/artist/lucy-milko
https://milko.gallery/ |
|
|
