| Нортон Херскар. Византийско-киевско-европейская ошибка |
[Jan. 6th, 2026|12:52 pm] |
Не цивилизация ассимилирует варвара, это варвар присваивает орудия цивилизации и, пользуясь ими, уничтожает цивилизацию.
1 января 2026 г.
Одной из главных проблем исторического сознания колонизованных и полуколонизованных сообществ является инфантильная модель «невинности». Она позволяет сохранять «моральную чистоту», но лишает политической дееспособности. Все хотят быть жертвами, никто — со-творцом катастроф. Но история не знает коллективной терапии. Она знает ответственность.
Юрий Шевелёв в «Москве, Маросейке» вернул украинской истории субъектность, преемственность и ответственность. А вместе с ними — и вину. Не вину жертвы, а вину субъекта, который принимал решения, ошибался, переоценивал себя и недооценивал врага. Этот жест болезненный. Но именно он отличает взрослую нацию от инфантильной.
Украинская нация предстаёт у Шевелёва не как пассивная жертва империй, а как деятельный исторический субъект, который принимал решения, включая фатально ошибочные. Такой подход не только восстанавливает достоинство украинской нации, но и вынуждает признать собственную со-ответственность за создание тех структур насилия, которые впоследствии обернулись против самой Украины.
Здесь уместна метафора Франкенштейна — этот монстр был не стихийным бедствием, а результатом интеллектуального и морального выбора его создателя. В украинской исторической перспективе монстр Франкенштейна перестаёт быть публицистической фигурой и становится аналитическим инструментом. Он не падает с неба. Его создают через амбиции, самоуверенность, инструментальное мышление и веру в своё культурное превосходство.
Идея ассимиляции Московии не возникла внезапно в XVII веке как импровизация гетманской элиты. Она была логическим продолжением киевского универсализма, сформированного ещё в XI–XII веках, и глубоко укоренённого в византийскую модель власти через культуру, а не через милитарную мощь.
Идея Киева как Нового Иерусалима, центра сакральной и культурной иерархии, была продуктом глубоко византийской традиции. Её логика заключалась в следующем: культурная высшая цивилизация способна подчинить и сформировать низшую; военная слабость может компенсироваться символической и сакральной властью; варвар, вовлечённый в культуру, становится её управляемым носителем, а не противником.
Византия верила, что культурное подчинение снимает потребность в жёстком сдерживании. Она неоднократно нейтрализовала угрозу варваров не прямым уничтожением, а включением их в символический порядок империи. Однако византийская модель имела фатальный изъян — она переоценивала силу культуры и недооценивала автономную волю к власти. Она проглядела момент, когда варвары перестали быть восхищёнными наследниками и стали автономными субъектами воли.
Когда появлялся субъект, заинтересованный не в наследии величия, а в собственной экспансии, культурная интеграция становилась средством самоуничтожения. Результат известен — пришли те, кто хотел не «блеска Рима», а стремился к собственной величине. И Византия пала. Не потому, что была слабой культурно, а потому, что подменила политический реализм культурным нарциссизмом.
Украина повторила эту ошибку. Политика византийства — стремление управлять другими через сакральность, традицию, престиж — обернулась утратой субъектности. Культурная инструментализация другого содержит риск утраты субъектности самим создателем, который сам может превратиться в инструмент более циничной силы.
Опыт Литовско-Русского государства был позитивным прецедентом, ведь военно сильные, но культурно «отсталые» литвины (белорусы) были поглощены украинским (русинским) языком, правом и письмом. Это создало иллюзию универсальности модели культурного поглощения — если она сработала один раз, то будет работать и дальше.
Польская инкорпорация Руси сломала эту схему. Приобщённая к латинскому Западу, опираясь на развитую католическую цивилизацию, Польша оказалась культурно более прочной. Русь столкнулась с реальной угрозой ассимиляции. В этой ситуации идея повторить «литовский сценарий» относительно Московии казалась самоочевидной.
Проблема заключалась в том, что Московия не была Литвой (Белоруссией).
Текст Карла Маркса Revelations on Russia (1856–1857), полностью вытесненный из русскоязычного канона, даёт ключ к пониманию культурной особенности Московии. Он описал Московию как тип власти, а не как нацию или культуру.
Прежде всего, Маркс отвергает миф преемственности Московии от Руси. Московия сформировала отдельную политическую традицию под властью Золотой Орды. Её государственность возникла как продолжение ордынских практик, а не как эмансипация от них. Её политика направлена прежде всего против республик (Новгород, казацкая Украина, Польша).
По Марксу Московия — не «деформация Руси» и не «отсталая версия Европы». Это иной тип политического организма, сформированный в специфической школе монгольского рабства. Не в смысле пассивности, а в смысле утончённой инструментальности.
Маркс, пишущий о Московии, описывал не этнос и не культуру, а алгоритм власти, который не ломает более сильного, не бросает ему вызов, не пытается его превзойти, а использует его силу против более слабых, одновременно разъедая более сильного изнутри. Это «макиавеллизм раба», который делает московский тип принципиально несовместимым с любой политикой культурного вовлечения.
Киевские книжники, воспитанные в универсалистской (и византийской) традиции, мыслили в категориях культурной иерархии, где более сильная культура подчиняет «более отсталого» варвара, превращая его в носителя культуры высшего порядка. Они действовали в логике универсализма, которая сработала с Литвой (Белоруссией).
Православное духовенство ещё с начала XIV столетия заглядывалось на Золотую Орду (а затем на её наследника Московию) как на новую имперскую силу, способную заменить упадочную Русь и приходящую в упадок Византию и стать новым центром православья. Поэтому Киевский митрополит Максим в 1300 году переехал во Владимир-на-Клязьме, а в 1325 году митрополит Пётр перенёс свою резиденцию в Москву, где Иван Калита закладывал основы будущей Московии, обогащаясь за счёт сбора налогов (дани) для Золотой Орды.
Но ключевым для православного духовенства было даже не богатство Орды, а её политическая архитектура. Ордынская модель предполагала централизованную фискальную систему, жёсткую вертикаль вассалитета и принцип конвертации лояльности в привилегии и защиту.
После падения Киева и ослабления Константинополя церковь искала нового императора, и Орда стала де-факто её «имперской крышей», а Москва — наиболее удобным для церкви вассалом Орды. В отличие от католического папства, которое не перенесло столицу к Франкам или Лангобардам (хотя попытки были), православные митрополиты не противостояли политической власти, а пересели поближе к ней.
Для православной иерархии это была идеальная среда, поскольку Орда не навязывала веры, но требовала налогов и порядка. Церковь получала ярлыки, иммунитеты, защиту, а Митрополит становился посредником между ханом и князьями.
Киев, напротив, в то время находился в зоне конкуренции юрисдикций (Литва, Польша, русские князья), не имел единого центра принуждения и требовал политики, а не администрирования.
Иначе говоря, Орда предлагала православной церковной верхушке не деньги, а управляемость.
Владимир-на-Клязьме в 1300 году уже был ориентирован на Орду, имел стабильного князя — ордынского клиента и был удалён от католического Запада. Это был пробный шаг перемещения ещё не «на север», но в зону ордынского порядка.
Выбор в 1325 году Москвы как новой резиденции был политическим и стратегическим. Москва была новосозданным княжеством без древней традиции, а значит — без собственных претензий. Она была максимально лояльной Орде, имела влиятельного и амбициозного князя Ивана Калиту, который был деверем хана Узбека и был готов инвестировать огромные средства из собранных для Орды налогов в Церковь как инструмент собственной легитимации и престижа.
Митрополит в Москве получал защиту, ресурсы и роль со-архитектора нового государства. Это был союз двух сил без моральных ограничений — князя-данника и иерарха-администратора.
При этом иерарх сохранял титул митрополита «Киевского и всея Руси», что было одним из самых циничных и самых важных моментов. Титул сохраняли, потому что Киев был источником легитимности, а не местом управления, потому что сакральный центр нельзя было «переписать», его можно было лишь присвоить, а отказ от Киева означал бы признать разрыв с Русью, а это привело бы к утрате мифа преемственности. Но в Киеве и на украинских землях эти митрополиты появлялись лишь для сбора дани и вывоза святынь. Киев больше не был паствой. Он стал резервуаром. Опустошали его не «московские варвары», а канонические митрополиты, носители киевской традиции.
Перенесение митрополичьей резиденции не было вынужденным, не было временным, не было нейтральным. Это был акт государствостроения, осуществлённый церковной элитой в интересах будущей Московии и под киевским именем. Именно здесь Русь начала терять контроль над собственным наследием, передала сакральный код иному алгоритму власти и создала условия для того, чтобы её имя стало именем монстра.
Это одна из тех точек истории, где оправдание «иначе было невозможно» не работает. Альтернатива была, но она требовала остаться субъектом без имперской защиты. Православная церковь же выбрала порядок без свободы. Она была соблазнена и, как когда-то Ева, совершила грех, который оказался фатальным.
В результате возникла двойственная схема, где сакральный капитал происходил из Киева, а реальная власть православного иерарха была сосредоточена в Москве. Это пример того, что можно назвать инструментализацией символа более сильным алгоритмом власти.
Как указывал Маркс, Московия уже имела свою цивилизационную форму и имперскую волю — не волю к культуре, не волю к преемственности, а волю к присвоению имени, символа и легитимации. Московия действовала в логике инструментализации. Украина (Русь), пойдя на поводу у соблазнённого властью и деньгами Московии православного духовенства, совершила фатальную ошибку — она не просто «ошиблась в партнёре», она применяла универсалистский инструмент к субъекту, который мыслит исключительно инструментально.
Русь отдала Московии своё имя, дала сакральную генеалогию, символический капитал, но не дала (и не могла дать) внутренних ограничений власти, потому что московский алгоритм считывал любое ограничение как слабость. Как следствие, Русь получила субъекта, который воспринимал культуру как ресурс, а не как форму самообязательства.
Так Украина создала своего Франкенштейна — творение, которое не приняло этических границ своего создателя. Дальнейшая история — утрата субъектности, имени, голоса и, наконец, физическое уничтожение во время голодоморов и войн — является не «несправедливостью судьбы», а следствием стратегической ошибки.
Это, возможно, самая важная формула для понимания как украинской трагедии, так и современной Европы.
Ирония судьбы заключалась также в том, что основанная на православии, украинская культура оказалась внутренне беднее и слабее католических культур. Поэтому Москва вскоре отвергла влияние киевских книжников и украинских элит с их отсталой православной культурой (которая, кстати, именно поэтому не могла конкурировать с польской католической культурой), переориентировавшись на польские католические элиты, а затем на немецкие и французские.
Что касается католической церкви, то после падения Западной Римской империи папство не интегрировалось ни в одно варварское государство, сохранило юридическую и институциональную автономию и выстроило собственную администрацию (курия, каноническое право). Это привело к конфликтам пап с императорами, формированию идеи ограниченной власти, появлению университетов как автономных пространств и зарождению политического плюрализма.
Католическая церковь часто проигрывала, но не становилась аппаратом одного государства.
В то время православные иерархи, переехав в Орду, наслаждались отсутствием конфликта церкви с князем, сращиванием сакрального и фискального и превращением митрополита в идеолога московского империализма, автора идеологии «Москва — Третий Рим». Православная церковь выиграла тактически, но стратегически потеряла институциональную автономию, в конце концов превратившись в Московии в государственную функцию, где «духовенство» стало просто государственным чиновничеством.
Католическая церковь часто была циничной, жёсткой и слишком политизированной. Но именно поэтому она не стала придатком государства. Византийско-русская церковь сохраняла риторику духовности, избегала открытых конфликтов с властью и искала «порядок». И создала самую успешную машину авторитаризма в Евразии.
После Флорентийской унии 1439 года Москва окончательно поглощает и присваивает православную церковь. Московия отвергает унию, провозглашает себя хранителем «чистой веры» и прерывает зависимость от Константинополя. После падения Константинополя патриарх стал подданным султана, его вселенская роль стала формальной, в то время как центр православия стал административной единицей Османов. Москва же превратилась в сильное православное государство, наследника Орды, которое имеет митрополию, претензию на украинскую (русскую) династическую преемственность и говорит языком универсализма.
Константинополь сам создал Москву как своего наследника, потому что передал ей сакральный язык без системы сдержек, допустил концентрацию символов на периферии, не сформировал института защиты вселенского центра и выбрал тактическое выживание вместо стратегической субъектности.
Москва, а не Киев, стала цивилизационным центром православия, потому что вакуум заполняет не тот, кто культурно глубже, а тот, кто политически автономен.
Рассматривая политику Московии, Маркс описывал не отдельный эпизод, а историческую преемственность, неизменную логику действий Московии от её основателя Ивана Калиты до современной ему Российской Империи XIX столетия:
1) демонстрация лояльности более сильному;
2) использование его силы против более слабых;
3) коррумпирование патрона;
4) длительное выжидание;
5) добивание уже обессиленной жертвы.
Московия наносит смертельный удар не в виде ошеломляющего и решительного пересиливания противника, а через постепенное отравление своей жертвы.
Поэтому Гетманщина не была ликвидирована сразу, а демонтирована постепенно, фрагментируясь в течение столетия. Политика Московии — это не политика немецкой молниеносной войны, а политика отравления и выжидания.
Так охотится на добычу комодский дракон — ранив жертву, он отравляет её болезнетворными бактериями, содержащимися в его слюне и вызывающими сепсис, а также собственным ядом, который препятствует свертыванию крови (раны не заживают и продолжают сильно кровоточить) и снижает артериальное давление. Дракон спокойно выжидает, пока жертва постепенно слабеет от яда и инфекции. Это может длиться несколько часов или даже дней. Лишь когда добыча окончательно падёт, дракон приступает к еде.
Именно так Московия действует в отношении Украины. В 1990-е Московия:
1) коррумпировала украинские элиты;
2) с помощью США лишила Украину ядерного оружия и стратегической авиации;
3) ракетного оружия и дееспособной армии;
4) в начале 2000-х осуществила масштабную культурную экспансию;
5) в 2010-х привела к власти своих прямых агентов влияния и просто российских граждан (Янукович и его правительство);
6) захватила Крым и часть Донбасса;
7) в 2019 провела спецоперацию по замене украинского руководства на, как казалось Москве, более удобное и сговорчивое;
8) в 2022 осуществила попытку «добить» жертву.
Но просчиталась — переоценила собственные силы и недооценила Украину. Поэтому Москва снова вернулась к тактике истощения и выжидания, в очередной раз инструментализировав США как средство давления на Украину.
После 1945 года Европа допустила похожую ошибку, что и Русь в XVII столетии, когда передала США функцию мирового гегемона и гаранта безопасности. Она делегировала силу, но сохранила иллюзию культурного контроля. Это решение имело рациональные основания — истощение, травму, страх перед новой войной. Но стратегически оно воспроизводило ту же схему инструментализации.
Европа видела в США не полноценного автономного субъекта, а функцию поставщика безопасности, менеджера глобального порядка и «силового крыла» либеральной цивилизации.
Американцам позволили накопить беспрецедентную военную, финансовую и технологическую мощь, успокаивая себя мыслью, что они останутся «нашими» — культурно, морально, идеологически. Как и Киев по отношению к Московии, Европа переоценила силу собственного культурного магнетизма.
США, в отличие от послевоенной Европы, не утратили имперской воли. Они не восприняли роль охранителя как служебную. Они постепенно осознали себя центром мира. И когда интересы Европы и Америки начали расходиться, выяснилось, что монстр больше не слушается создателя, потому что создателя уже нет. Есть лишь клиент. А этого клиента нужно держать в покорности и не давать ему возможности вернуть субъектность.
Отношения Русь—Московия и Европа—США похожи на структурную изоморфию. США стали идеальной мишенью для применения московского алгоритма, имея открытые элиты, культ лоббизма, сакрализацию рынка и политический плюрализм без экзистенциальных границ. Россия, в свою очередь, является идеальным инструментом США для давления на Европу и её дестабилизации ради продажи ей «услуг безопасности» и эксплуатации европейских технологий и научных ресурсов.
Московия не воюет с США — она использует их против Украины, против Европы (как и США используют Россию против Европы), и, в конце концов, против самих США, подрывая доверие к институтам, элитам и смыслу лидерства. Как указывал Маркс, говоря о «макиавеллизме раба» Московии, сила врага подтачивается самим фактом её использования.
Россия, действуя по своему привычному алгоритму, использовала существующую политическую конструкцию, подрывая европейские общества изнутри, коррумпируя элиты, радикализируя политические крайности и инструментализируя сами США против Европы и Украины (так же, как США инструментализирует Россию против Европы — так что здесь, скорее, можно говорить о сотрудничестве).
Как показывает Маркс, экспансия Московии всегда направлена не только на пространство, но и на форму политического бытия. Республика — её главный враг. Поэтому Украина — не финал, а ключ. Балтика, Чёрное море, Скандинавия, Турция — это узлы, а не цели. Окончательной целью России является слом европейской субъектности как таковой.
То, что произошло между Константинополем и Московией, сегодня воспроизводится между Европой и РФ, но с новым актором — Китаем, который играет роль мета-Орды. Не как носителя универсализма, а как менеджера чужой деградации. По иронии судьбы, современный Китай тоже является своего рода Франкенштейном США — бастардом Киссинджера.
Китай, как мета-Орда, использует Россию как военный таран против Европы, как источник сырья, как инструмент дестабилизации Запада и как расходный материал. Сам Китай является финансовым хабом, технологическим донором, политической крышей и конечным бенефициаром российских авантюр. В использовании России для давления на Европу интересы США и Китая совпадают, но расходятся в вопросе сохранения Москвы. США заинтересованы в её спасении для давления на Европу, тогда как Китай не имеет в этом большой заинтересованности. Его больше интересует возвращение оккупированных Россией в XIX столетии китайских территорий.
Сама же Европа увязла в самоубийственном «комплексе вины» и карго-культе мультикультурализма, поверив в собственноручно выдуманную утопию о мире без границ, войн и в своё культурное превосходство, которое обеспечит ей ассимиляцию не-европейцев и место в мире. Так же, как Византия, а затем Русь когда-то верили, что если дать варвару культурную форму, то он цивилизуется, так Европа недавно верила (и, боюсь, продолжает верить), что если варваров (Россию, Китай, мусульманский Восток и США) интегрировать в рынок, приобщить к европейскому цивилизационному наследию, то авторитаризм растворится, империализм исчезнет как «пережиток XIX столетия», а весь мир найдёт счастье в лево-либеральной гедонистической утопии.
Европа рискует повторить судьбу Византии не потому, что слаба военно, а потому что добровольно отдаёт символическую, моральную и институциональную универсальность тем, кто не признаёт никакой ответственности за неё. После 1945 года Европа сформировала международное право, универсальные права человека, институты (ООН, ВТО, ОБСЕ), модель «правил, а не силы». Это своеобразный аналог вселенского христианского языка, но в секулярном варианте.
Но Европа универсализировала принципы, не обеспечив механизмов принуждения к ответственности за нарушение правил. Правила существуют, но санкции действуют выборочно, а агрессор может пользоваться языком правил для их подрыва.
В результате не цивилизация ассимилирует варвара, а варвар ассимилирует инструменты цивилизации. Россия, Китай, США взяли цивилизационные инструменты Европы и обратили их против неё самой.
Как одолеть Франкенштейна? Через восстановление субъектности и отказ от делегирования ответственности.
Нужно положить конец иллюзии, что участие в правилах само по себе цивилизует.
Украина больше не может позволить себе роскошь делегирования. Нужно прекратить играться в византийство и начать мыслить в категориях силы, границ и реального врага, пока Европа всё ещё колеблется между моральной риторикой и делегированием ответственности и пытается убедить себя, что монстр «не такой уж и монстр», и что его можно умиротворить, интегрировать или купить.
С цивилизациями, воспитанными в рабстве, не работают ни мораль, ни культура, ни экономическая выгода. Работает лишь одно — возвращение собственной субъектности. Это тот взрослый выбор, о котором писал Шевелёв. Культура без политической воли не сдерживает власть. А субъект, который отказывается от ответственности, неизбежно становится объектом.
Выйти из византийской ловушки означает не изменить риторику и не уточнить ценности. Это означает изменить институциональные привычки, которые десятилетиями маскировали бегство от ответственности под видом моральности.
Европейская цивилизация оказалась в кризисе не из-за военной слабости или демографического спада как таковых, а из-за деформации собственного универсализма. После 1945 года Европа создала нормативный порядок, основанный на праве, процедурах, институциях и моральных принципах, но постепенно отделила эти принципы от механизмов принуждения и ответственности. В результате универсализм превратился из инструмента иерархии в идеологию симметрии, где все акторы формально равны независимо от типа их политической организации, внутренней этики и отношения к насилию.
Лево-либеральный универсализм в его современной форме является не продолжением европейской традиции, а её секуляризованной инверсией. Он сохраняет язык морали, но лишает его экзистенциальных границ. Он провозглашает права, но демонтирует обязанности; декларирует равенство, но отказывается от моральной иерархии; апеллирует к человеческому достоинству, но отрицает легитимность политической силы как её гаранта.
Мультикультурализм в этой системе мыслится не как политика сосуществования в рамках общего правового порядка, а как отказ от ассимиляции как требования. Инклюзивность перестаёт быть инструментом интеграции и становится принципом безусловного доступа. В результате институты открываются для акторов, которые не признают их ценности, не принимают их ограничений и воспринимают правила исключительно как ресурс для собственного манёвра.
Постколониальная вина выполняет не этическую, а парализующую функцию. Она не направлена на анализ реальной исторической ответственности, а превращается в универсальный механизм самоограничения Европы, который запрещает ей действовать как субъекту. Европа соглашается быть виновной априори — и именно поэтому теряет право на принуждение, выбор, иерархию и защиту собственных границ.
Антиклерикализм и антинационализм выполняют родственную роль. Они разрушают те институциональные и символические формы, через которые исторически обеспечивалась преемственность ответственности: нацию как политический субъект и религиозную традицию как источник трансцендентных ограничений власти. В результате остаётся индивид, лишённый возможности принадлежать к чему-то большему, чем он сам.
Антирасизм в его радикализованной форме перестаёт быть этикой равного достоинства рас и превращается в онтологию асимметрии, где одни группы признаются носителями исторической вины, а другие — априори невинными независимо от их действий. Это окончательно разрушает принцип универсальной ответственности и заменяет его иерархией жертв, в которой моральная оценка отсоединена от реального поведения политических акторов.
В итоге Европа воспроизводит ту же ошибку, которую ранее совершили Византия и Русь: универсализирует принципы, не обеспечив их политической защиты, и открывает свои институты для субъектов, мыслящих исключительно инструментально. Варвар не ассимилируется культурой, он ассимилирует инструменты культуры — право, рынок, свободы, язык морали — и использует их против самой европейской цивилизации.
Выход из этой ловушки заключается не в смене риторики, коррекции ценностных деклараций или «обновлении нарративов». Он заключается в восстановлении субъектности, то есть в возвращении связи между принципами и силой, правами и обязанностями, доступом и лояльностью.
Универсализм возможен лишь как иерархический порядок, а не как симметрия симулякров. Не все режимы равны, не все культуры признают границы, не все государства имеют одинаковую легитимность. Отказ от этого различения — не проявление морали, а передача инициативы самому циничному актору.
Права без обязанностей должны быть признаны концептуальной ошибкой. Институты без механизмов принуждения — фикцией. Международное право без механизмов защиты норм — декларацией. Компромисс не может быть добродетелью по умолчанию. Он является лишь инструментом, эффективным исключительно в отношении субъектов, которые признают границы.
Поддержка Украины в этом контексте является не актом солидарности и не вопросом морали, а тестом на жизнеспособность европейского порядка. Поражение России должно быть воспринято не как политическая опция, а как условие восстановления нормативной иерархии.
Выйти из византийской ловушки означает принять, что безопасность не делегируется, универсальность не существует без принуждения, а тот, кто претендует на субъектность, несёт ответственность. Цивилизация, которая отказывается от силы и морального лидерства ради комфорта, неизбежно теряет и силу, и мораль, и комфорт.
Нации не имеют права на невинность. У них есть лишь право на выбор и обязанность нести ответственность за его последствия.
Европейская цивилизация должна отказаться от фиктивного универсализма (левого либерализма, с его квази-имперским мультикультурализмом, самоубийственной инклюзивностью, моральным релятивизмом и антихристианской и антинациональной патетикой, лицемерной толерантностью и фальшивой «постколониальной виной» перед аморальным Глобальным Югом), восстановить связь принципов с силой, признать, что не все акторы равны морально, и перестать делегировать свою безопасность.
https://www.facebook.com/nortonherskar/posts/pfbid02824iRfNME79F3wWG45MQLe1ik28AKHGfdaLgwjih9RkAgxJhMmuJtv7RtZ5KLwFhl
|
|
|
sick![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif)
