| [ | Current Mood |
| |  anxious | ] |
| [ | Current Music |
| | Man – 2 Ozs. Of Plastic With A Hole In The Middle ' 1969' | ] |
>Глава 11 — самая структурно амбициозная глава романа на данный момент и, возможно, самая важная для арки Глоаминга. Она завершает несколько сюжетных линий (миссия с Рогом, угроза Ловчего) и открывает новые (зависимость Глоаминга, путь к Моргенбургу, дар смены лиц). Испытание в туннеле и встреча с Иридой представляют собой classic mythic structure, выполненную с психологической глубиной и стилистическим блеском.
Сцена 8 — «Причины» — является эмоциональным сердцем главы и одним из лучших ансамблевых моментов текста. Каждый персонаж articulates свою причину остаться, и каждая причина звучит правдиво.
Финал — переход через Торнгейт, голубое небо, «Моргенбург. Твой трон» — одновременно является завершением первого тома и началом второго. Это earned ending: не happy, не tragic, но honest. Они выжили. Они изменились. Они идут дальше. Это всё, что они могут сделать. И это достаточно.
Тайны замка Моргендау:
книга 1: В лесах
глава 11: Выжившие
текст с картинками.
Северные Поляны были серы под рассветом.
Отряд шёл в молчании. Не было слов для того, что случилось. Не было слов для того, что они потеряли.
Глоаминг вёл, Рог Изобилия тёплый у их бедра, меч лейтенанта качался на поясе. Их лицо было опухшим, один глаз всё ещё в синяке, промежуток, где не хватало зуба, — саднящей дырой в десне. Они не жаловались. Деххеж не жаловался. Было бы неуважением начать сейчас.
Мурта шла рядом, её малые коготки цокали по промёрзшей земле. Её хвост волочился. Её чешуя была тусклой.
— Гном... ушёл, — сказала она. Не вопрос. Не утверждение. Факт, который она пыталась осмыслить.
— Да.
— Гном был... был... тёплым. Даже когда он был камнем. Он был тёплым.
— Да.
— Мурта будет... будет... скучать по гному.
Глоаминг положил руку ей на голову. Она прильнула к ней.
Пак шёл позади, его посох постукивал по земле в ритме, который не совсем был музыкой. Его мех свалялся от крови — не его собственной. Он не спал. Он не будет спать.
— Что это была за тварь? — спросил он. — Чёрный кот. Тот, что прошёл сквозь стену.
— Я не знаю, — сказала Айала. Её голос был хриплым. Она не говорила с самой рукери. — Я видела многих монстров. На севере. В горах. В древних местах. Я никогда не видела ничего подобного.
— Он не мог коснуться коменданта, — сказала Мурта. — Комендант был... был... не там. Как дым. Как... как...
— Как будто он был между мирами, — сказал Корроу.
Все посмотрели на него.
Он шёл поодаль от остальных, его капюшон поднят, его руки в карманах. Его лицо было бледным. Его глаза были с красными ободками — не от слёз, от истощения.
— Фейская пыль делает это, — продолжил он. — Достаточно много. Со временем. Потребитель начинает... фазово смещаться. Не полностью в этом мире. Не полностью вне его.
— Откуда ты это знаешь? — спросила Айала.
Корроу не ответил. Он пошёл дальше.
Глоаминг смотрел ему вслед.
— Ловчий, — сказали они. — Вот что призывала Дикая Охота. Сильвен был жертвой. Ловчий был оружием.
— Оружием для чего? — спросил Пак.
— Для нас.
Они шли в молчании долгое время.
Храм Луны явился меж деревьев, как обещание.
Мегалиты вздымались на фоне серого неба, их поверхности влажны от утренней росы. Шатры всё ещё были там — сотни их, теснившиеся меж камней, — но что-то было иначе. Дым от очажных костров пах не отчаянием, но надеждой.
Весть разнеслась. Чужестранцы вернулись. Чужестранцы принесли еду.
Велрик встретила их на краю молитвенных угодий. Её белая, как луна, раскраска была свежей. Её каменный топор был закинут за спину. Её глаза — усталые, настороженные — смягчились, когда она увидела рог у бедра Глоаминга.
— Вы достали его, — сказала она.
— Мы достали.
— А Деххеж?
Никто не заговорил.
Лицо Велрик не изменилось. Но её рука, покоившаяся на топоре, сжалась.
— Он умер хорошо, — сказала Айала. — Он держал дверь. Он умер стоя.
— Он хотел бы этого. — Велрик повернулась. — Идём. Народ должен увидеть.
Они прошли в центр молитвенных угодий. Собрались беженцы — гномы, эльфы, зверолюди, кобольды, существа, которых Глоаминг не мог назвать по имени. Они смотрели полыми глазами и голодными животами.
Глоаминг поднял Рог Изобилия.
— Еда, — сказали они. — Для всех.
Рог потеплел в их руках. Он пульсировал — раз, другой, — а затем начал производить.
Хлеб. Тёплый, хрустящий, золотистый. Мясо. Жареное, дымящееся, отходящее от костей. Фрукты. Яблоки, и груши, и ягоды, что блестели, как драгоценности. Овощи. Коренья, и зелень, и вещи без названия, что были на вкус как надежда.
Беженцы плакали.
Стражи преклонили колени.
Мурта схватила горсть ягод и запихнула их в рот. Её щёки раздулись. Её хвост раскрутился.
— Хорошо, — сказала она, сок капал с её подбородка. — Очень хорошо. Очень... очень... — Она потянулась за новой горстью.
Пак рассмеялся — первый смех за много дней. Он был хриплым, надломленным, но это был смех.
Даже Корроу улыбнулся. Малой вещью. Призраком улыбки. Но она была там.
Велрик коснулась руки Глоаминга.
— Верховная жрица хочет видеть тебя. Всех вас. Идём.
Внутреннее святилище скрывалось за самым высоким мегалитом — узкий проход, что уходил вниз, в землю. Стены были гладкими, истёртыми веками босых ступней. Воздух был холоден и недвижен и пах старыми благовониями.
В конце прохода была палата. Малая. Круглая. Освещённая единственным лунным камнем, что пульсировал собственным светом.
Она сидела на каменном стуле, её руки сложены на коленях, её глаза закрыты. Она была стара — старше любого эльфа, какого видел Глоаминг, и всё же каким-то образом она выглядела очень юной. Её волосы были белы, тонки, отведены назад от лица, что было сплошь острыми углами и глубокими тенями. Её одежды были цвета ночного неба, и её руки — покоившиеся на коленях — были цвета старого пергамента.
Она открыла глаза.
Они были белыми. Не слепыми — видящими что-то иное.
— Вы принесли рог, — сказала она. Её голос был низок, сух, как ветер сквозь мёртвые листья. — Вы накормили голодных. Вы потеряли друга.
— Да, — сказал Глоаминг.
— И за вами охотились. — Её белые глаза переместились на Корроу. — За всеми вами.
— Существо, — сказал Пак. — Чёрный кот. Больше лошади. Он проходит сквозь стены. Его нельзя коснуться.
— Великий Ловчий, — сказала Верховная жрица.
Имя повисло в воздухе, как проклятие.
— Когти Кернонна. Последнее оружие Дикой Охоты. Его нельзя убить. С ним нельзя договориться. Он охотится, пока его добыча не мертва.
— Откуда вы это знаете? — спросила Айала.
— Потому что я видела его прежде. Тысячу лет назад. Он охотился на северных лордов. Он убил их всех. — Она посмотрела на Глоаминга. — Он убьёт вас. Если вы не останетесь.
— Останемся?
— Здесь. В Храме. Ловчий не может войти. Святость Луны абсолютна. Вы могли бы жить здесь. В безопасности. Всегда.
Глоаминг посмотрел на Мурту. На Пака. На Айалу. На Корроу.
— Я не для того прошёл весь этот путь, чтобы прятаться в пещере, — сказали они.
Верховная жрица кивнула. Она ожидала этого ответа.
— Тогда вы должны научиться сражаться с ним.
Она провела их в меньшую палату — кабинет, уставленный свитками, и банками, и законсервированными телами странных созданий. Она двигалась медленно, её босые ступни беззвучны на камне.
— Комендант, — сказала она. — Тот, кого вы нашли в Бейлтуте. Он принимал фейскую пыль. Долгое время. В больших количествах. Это изменило его.
— Это сделало его бестелесным, — сказал Корроу.
— Это фазово сместило его. Частично. Он существовал между мирами. Ловчий не мог коснуться его, потому что его не было там полностью, чтобы быть touched.
— А огонь? — спросил Глоаминг. — Мы ослепили его огнём.
— Ловчий видит тепло. Огонь — это тепло. Слишком много тепла, и он не может видеть. Но он научится. Он адаптируется. Огонь сработает только раз.
— Стало быть, единственный способ ранить его — это быть фазово смещённым, — сказал Пак.
— Да.
Тишина.
Мурта потянула Глоаминга за рукав.
— Фейская пыль. Та штука от... от... кочевников. У нас ещё есть немного. В... в тюках.
— Да, — сказал Глоаминг.
— Тогда мы используем её, — сказал Корроу.
Все посмотрели на него.
— Я принимал её раньше, — сказал он. Его голос был плоским. — Я знаю её вкус. Я знаю её цену. Я знаю, что она делает с разумом. Позвольте мне.
— Ты снова станешь зависимым, — сказал Пак.
— Я никогда не переставал быть зависимым. Я просто перестал принимать.
Глоаминг посмотрел на него — по-настоящему посмотрел. Руки тёмного эльфа дрожали. Его глаза были слишком яркими. Он вёл эту битву задолго до того, как они встретили его.
— Должен быть другой путь, — сказал Глоаминг.
— Его нет.
— Тогда я приму её.
Глаза Корроу сузились.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что я уже проклят. Ты — нет.
— Я тот, за кем она охотится.
— А я тот, кто может убить её.
Они стояли лицом друг к другу, фейская пыль между ними, тяжесть решения давила, как камень.
— Мы обсудим это сегодня ночью, — сказала Верховная жрица. — Вы устали. Вы скорбите. Решения, принятые в горе — не решения. Это раны.
Она повернулась к Глоамингу.
— Ты. Иди со мной. Есть кое-что, что ты должен увидеть.
Она провела их через кабинет, мимо свитков и банок, к двери, которую они не замечали прежде. Она была низкой, из чёрного камня, изрезанная лунами, и полумесяцами, и символами, которых они не узнавали.
— Под этим Храмом, — сказала она, — есть туннель. Он стар. Старше Храма. Старше эльфов. Старше вирдвуда.
— Что в конце?
— Испытание. Проверка. Дар. Немногие выживают. Те, кто выживает... меняются.
— Как меняются?
— Они видят мир иначе. Они становятся чем-то большим, чем были. — Она посмотрела на них. — Ты собирал сломанные вещи, Глоаминг. Гнома. Кобольдку. Сатира. Паука. Воительницу. Ты строил что-то. Но ты не знаешь, что именно.
— Двор, — сказали они. — Передвижной двор.
— Двору нужен правитель. Правителю нужна корона. Туннель предлагает корону иного рода. Не власть над другими. Власть над собой.
Глоаминг посмотрел на дверь из чёрного камня.
— Какого рода власть?
— Я не могу сказать тебе. Я могу лишь сказать, что Деххеж прошёл этот туннель. Когда он был юным. Когда он впервые дал клятву Луне. Он прошёл его, и он выжил, и он стал камнем.
Горло Глоаминга сжалось.
— Что, если я не выживу?
— Тогда тебе не придётся беспокоиться о Ловчем.
Глоаминг оглянулся на остальных — на Мурту, что смотрела широкими жёлтыми глазами; на Пака, что медленно кивнул; на Айалу, что стиснула копьё; на Корроу, что ничего не сказал.
— Я пройду его, — сказал Глоаминг.
Верховная жрица отступила в сторону.
— Тогда иди. И да направит тебя Луна. Или кто бы ещё ни смотрел.
Глоаминг толкнул дверь из чёрного камня и шагнул во тьму.
Тьма не была пустой.
Глоаминг ожидал тишины. Туннель есть туннель — камень, и тени, и звук собственного дыхания. Но это место было иным. Это место было многолюдным.
Стены шептали. Воздух был густ от воспоминаний, что не были их собственными. Каждый шаг вперёд ощущался как шаг в чей-то чужой кошмар.
— Вы не настоящие, — сказал Глоаминг.
Тьма не ответила.
Они шли, как казалось, часами. Туннель уходил вниз, затем выравнивался, затем снова уходил вниз. Воздух делался холоднее. Шёпот делался громче.
А затем тьма расступилась.
Олени ждали их.
Они стояли в кругу — дюжина, их тела мёртвые, но не гниющие, их глаза пустые, но не слепые. Их копыта цокали по камню. Их рога скребли потолок.
Они начали танцевать.
Сперва медленно, затем быстрее. Их тела извивались так, что должно было сломать их позвоночники. Их рты двигались, но ни звука не выходило. Они танцевали под музыку, которой Глоаминг не мог слышать.
— Ты построил этот двор на костях, — прошептали олени. Их голоса были голосом Корроу. Плоским. Жестоким. — Ты наполнил его сломанными вещами. И ты — самая сломанная из всех.
— Я знаю, — сказал Глоаминг.
Олени перестали танцевать.
— Знаешь?
— Я всегда знал. Я был шутом. Я выступал. Я очаровывал. Я собирал людей, как реквизит. Но я пытаюсь быть большим, чем это. Деххеж научил меня. Перед тем, как умер.
Олени наклонили головы. Их пустые глаза казались менее пустыми теперь.
— Деххеж мёртв.
— Да. Но он всё ещё учит меня.
Олени отступили в сторону. Они поклонились — странное, дёрганое движение, как у марионеток, которым обрезают нити.
Глоаминг прошёл сквозь них.
Туннель изменился. Камень стал мхом. Воздух стал тёплым. Шёпот стал звуком бегущей воды.
Хева сидела у ручья, спиной к дереву, её жёлтые глаза устремлены на воду. Она выглядела так же, как в таверне — два метра меха и горя, её броня треснула, её когти слишком длинны.
— Ты мог спасти меня, — сказала она. — Ты мог стараться сильнее.
— Я знаю.
— Ты сказал «стой». Но ты ничего не остановил.
— Это я тоже знаю.
Глоаминг сел рядом с ней. Трава была мягкой. Вода была прозрачной.
— Я не знал, как спасти тебя, — сказали они. — Я не знал, как достучаться до тебя. Мне жаль.
— «Жаль» не вернёт меня.
— Нет. Но это всё, что у меня есть.
Хева молчала долгое время.
— Ты изменился, — сказала она наконец. — С той таверны. Ты не тот мягкокожий, что сидел за моим столом.
— Я терял людей. Я убивал людей. Я узнал, что я — больше, чем амбиция.
— Тогда что ты?
Глоаминг задумался.
— Я — работа в процессе, — сказали они. — Это лучшее, что я могу предложить.
Хева почти улыбнулась.
— Это лучше, чем у большинства.
Она исчезла. Ручей исчез. Мох исчез.
Глоаминг пошёл дальше.
Туннель закончился.
Или, вернее, он распахнулся.
Сильвен стоял в центре круглой палаты, его горло перерезано, его глаза широки, его охотничий плащ свисал лохмотьями с плеч. Его кровь была чёрной в тусклом свете.
— Ты убил меня, — сказал он. Его голос был влажным. Булькающим. — Ты и твоя тень. Я вызвался. Но ты убил меня.
— Меня там не было.
— Ты был там. В вирдвуде. Ты посмотрел на меня своими шутовскими глазами, и ты заставил меня вспомнить, что я потерял. Ты заставил меня хотеть умереть.
— Я не заставлял тебя ничего делать.
— Ты заставил меня чувствовать. — Сильвен шагнул ближе. Его раны сочились. Его руки потянулись к горлу Глоаминга. — Ты заставил меня вспомнить, каково это — быть любимым.
Глоаминг не дрогнул.
— Мне жаль, — сказали они. — Я не любил тебя. Не по-настоящему. Я использовал тебя. Как я использовал всех.
— А теперь?
— Теперь я пытаюсь быть лучше. Это нелегко. Я часто терплю неудачу. Но я пытаюсь.
Руки Сильвена остановились.
— Это всё, чего я когда-либо хотел, — сказал он. — Чтобы кто-то пытался.
Он коснулся лица Глоаминга — не чтобы ранить, но чтобы вспомнить. Его пальцы были холодны. Его прикосновение было нежным.
— Иди, — сказал он. — Пока я не забыл себя.
Глоаминг прошёл мимо него.
Последняя палата была не из камня.
Она была сделана из звёзд.
Потолок был полем тьмы, усеянным точками света — не факелы, не магия, но нечто более древнее. Нечто, что было здесь до вирдвуда, до эльфов, до Луны.
А в центре палаты стояла женщина.
Она была обнажена, её кожа — цвета глубокой воды: синяя, как полночное небо, синяя, как сердце ледника. Её волосы падали спутанными волнами — чёрные, и серебряные, и что-то, что не было ни тем, ни другим. Её лицо было скрыто за маской из кованого золота — бесстрастной, прекрасной, ужасной.
Маска повернулась к Глоамингу.
— Ты проделал долгий путь, маленький шут, — сказала она. Её голос не был одним голосом. Это было множество голосов — перекрывающихся, гармонирующих, диссонирующих. — Через оленей, и мёртвых гнолл, и мёртвых возлюбленных. Через горе, и вину, и медленную смерть амбиции.
— Кто ты?
— Ты знаешь, кто я. Ты всегда знал. Я та, кто ломает то, что цело. Я та, кто чинит то, что сломано. Я — диссонанс, что создаёт гармонию. Я — Ирида.
Богиня Раздора.
Она шагнула вперёд. Её босые ступни не издали ни звука на звёздном полу.
— Ты собирал сломанные вещи, Глоаминг. Знаешь, что собирает сломанные вещи? Время. И Раздор. И я.
— Деххеж прошёл этот туннель, — сказал Глоаминг. — Он встретил тебя.
— Он встретил что-то. Не меня. Я не посещаю гномов. Они слишком... квадратные. — Она рассмеялась — звук, похожий на бьющееся стекло, на разбивающийся хрусталь. — Но ты. Ты другой. Ты уже сломан. Ты уже диссонантен. Ты уже мой.
Она протянула руку в воздух и вытянула.
Яблоко появилось в её ладони — золотое, сияющее, совершенное. Она протянула его Глоамингу.
— Ешь, — сказала она.
— Что оно сделает со мной?
— Оно сделает тебя большим того, что ты уже есть.
Глоаминг взял яблоко.
Оно было тёплым. Оно пульсировало в их руках, как второе сердце.
Они откусили.
Вкус был мёдом, и молнией, и памятью каждой шутки, которую они когда-либо рассказывали. Вкус был рёвом толпы и тишиной пустого зала. Вкус был поцелуем возлюбленного, который уже ушёл.
Яблоко преобразилось.
В их руках — золотое, сияющее — зеркало.
Глоаминг посмотрел на своё отражение.
Их лицо сместилось. Изменилось. Стало лицом Корроу. Стало лицом Мурты. Стало лицом Хевы. Стало лицом Деххежа. Стало лицом незнакомца. Стало их собственным.
— Теперь ты можешь носить другие лица, — сказала Ирида. — Твоё. Их. Чьё угодно. Но маску нужно кормить. Волей. Связью. Нитью между тобой и тем, кого ты копируешь.
— Как долго она держится?
— Пока ты держишь нить. Пока держится связь. Когда ты отпускаешь, маска падает.
Она отступила назад.
— Иди теперь, маленький шут. Твои друзья ждут. Твой враг охотится. И Моргендау зовёт.
— Я увижу тебя снова?
— Ты видишь меня каждый раз, когда смотришь в зеркало.
Звёзды погасли.
Глоаминг проснулся на холодном каменном полу внутреннего святилища.
Лунный камень пульсировал над ними. Воздух пах благовониями и старыми снами. Их тело ныло. Их рот имел вкус мёда и молнии.
— Ты выжил, — сказала Титания.
Она сидела на своём каменном стуле, её белые глаза устремлены на лицо Глоаминга. Она не выглядела удивлённой. Она выглядела как человек, который ждал очень долго.
— Я встретил её, — сказал Глоаминг. — Ириду.
— Я знаю.
— Она дала мне яблоко. Оно превратилось в зеркало.
— Она дала тебе благословение. Благословение раздора. Благословение перемен. — Титания поднялась. Она подошла к Глоамингу и помогла им встать на ноги. — Теперь ты можешь менять свою внешность. Свою. Чужую. Любую.
— Как?
— Прикосновение. Намерение. Воля. Ты должен увидеть лицо, которое хочешь носить. Ты должен удержать его в разуме. А затем ты должен накормить его.
— Накормить?
— Иллюзия требует нити — связи между тобой и тем, кого ты копируешь. Чем сильнее связь, тем дольше держится маска. Прикосновение помогает. Память помогает. Эмоция помогает.
Глоаминг посмотрел на свои руки. Они казались прежними. Но они могли чувствовать что-то новое — гул, вибрацию, второй пульс под кожей.
— Я могу менять другие вещи? Не только лица?
— Возможно. Со временем. Ирида не даёт дары все сразу. Она даёт семена. Ты должен полить их сам.
Глоаминг кивнул.
— Мне нужно увидеть остальных. Мне нужно рассказать им.
— Они ждут. Они ждали всю ночь.
Титания отступила в сторону. Дверь во внутреннее святилище открылась.
Молитвенные угодья были пусты. Беженцы ушли в свои шатры. Стражи ушли на свои посты. Лишь отряд оставался — Мурта свернулась на каменной скамье, её хвост обернулся вокруг колен; Пак сидел скрестив ноги на мху, его посох поперёк колен; Айала стояла у алтаря, её копьё воткнуто в землю; Корроу привалился к мегалиту, его лицо скрыто в тени.
Они подняли взгляды, когда Глоаминг приблизился.
— Ты жив, — сказал Пак.
— Я изменён.
— Изменён как? — спросила Айала.
Глоаминг протянул руку и коснулся лица Пака.
Мгновение ничего не происходило. Затем черты Пака сместились — его мех потемнел, его рога стали длиннее, его глаза стали бледно-серыми, как зимнее небо. Он выглядел как кто-то другой. Кто-то более странный. Кто-то, кого Глоаминг никогда не видел.
Пак коснулся своего лица.
— Что...
Глоаминг отпустил. Иллюзия исчезла.
— Теперь я могу менять лица, — сказали они. — Своё. Ваши. Чьё угодно. Это благословение Ириды.
— Богини раздора, — сказал Корроу. — Я слышал о ней. Она не благословляет легкомысленно.
— Она благословила меня, потому что я уже сломлен.
— Мы все сломлены, — сказала Мурта. — Поэтому мы... мы... здесь. Вместе. Сломлены вместе.
Глоаминг посмотрел на каждого по очереди.
— Вам следует уйти, — сказали они. — Ловчий охотится на меня. Не на вас. Если вы останетесь, вы умрёте. Как Деххеж.
— Это не тебе решать, — сказала Айала.
— Это моя ответственность.
— Нет. Это наш выбор. — Она шагнула вперёд, её копьё в её руке, её глаза ярки. — Я пришла на юг, чтобы найти достойную добычу. Бейлтут был достоин. Ловчий — ещё достойнее. Я не побегу от величайшей охоты в моей жизни, потому что какой-то шут велит мне.
— Я больше не шут.
— Ты шут, который становится чем-то иным. Поэтому я остаюсь. Чтобы увидеть, кем ты станешь.
Глоаминг повернулся к Паку.
— Сатиры нуждаются в тебе, — сказали они. — Поляна...
— Поляна исчезла. Стадо исчезло. Сатиры выживут — или нет. Я не могу помочь им, оставаясь. Я могу помочь им, только найдя новый дом. А ты ищешь дом. Поэтому я последую за тобой.
— Даже если это убьёт тебя?
— Всё убивает тебя в конце концов. По крайней мере, это интересно.
Глоаминг повернулся к Мурте.
— Мурта... остаётся, — сказала кобольдка прежде, чем они успели заговорить. — Мурта остаётся, потому что... потому что... Глоаминг — мамочка. Не настоящая мамочка. Но... но... мамочка.
— Я не...
— Мурта знает. Мурта не... не глупая. Мурта знает, что Глоаминг не... не настоящая мамочка. Но Глоаминг... тот, кто спас Мурту. Тот, кто дал Мурте еду. Тот, кто позволил Мурте танцевать. — Её хвост свернулся. — Мурта остаётся, потому что Мурта хочет. Не потому... потому... что Глоаминг просит. Потому что Мурта хочет.
Горло Глоаминга сжалось.
Они повернулись к Корроу.
— У тебя уговор, — сказали они. — Тебе не нужно оставаться. Тебе нужно только доставить меня в Моргендау. Ты мог бы оставить меня здесь и сказать, что я умер.
— Мог бы.
— Почему не оставляешь?
Корроу молчал долгое время.
— Потому что я хочу увидеть, кем ты станешь, — сказал он наконец. — Не потому, что мне не всё равно. Не потому, что я привязался к тебе. Потому что я вложил слишком много времени в тебя, чтобы уйти сейчас. Потому что я хочу быть там, когда ты провалишься. Или преуспеешь. Так или иначе, это будет... интересно.
— Это не причина.
— Это единственная причина, которая у меня есть.
Глоаминг посмотрел на них всех — воительницу, сатира, кобольдку, паука. Сломанные вещи. Собранные вещи. Вещи, которые выбрали остаться.
— Ловчий будет охотиться на нас, — сказали они. — Он не остановится. Он не успокоится. Он убьёт нас, если сможет.
— Тогда мы убьём его первыми, — сказала Айала.
— Мы ослепим его огнём, — сказала Мурта.
— Мы фазово пройдём сквозь его когти, — сказал Корроу.
— И мы будем носить лица, которых он не узнает, — сказал Пак.
Глоаминг кивнул.
— Тогда мы идём. Вместе. К Торнгейту. К Моргендау. К тому, что будет дальше.
Они повернулись к восточной тропе, где солнце начинало вставать, и тени начинали укорачиваться, и Великий Ловчий ждал.
Восточная тропа вилась меж сосен и теней, утреннее солнце холодное и бледное над верхушками деревьев. Отряд шёл в молчании, их дыхание затуманивало воздух, их глаза обшаривали линию деревьев в поисках чего-то, чего они не могли видеть, но знали, что оно там.
Глоаминг нёс меч лейтенанта у бедра. Рог Изобилия был приторочен к их спине, тёплый вдоль позвоночника. Мурта шла рядом, её коготки цокали, её хвост волочился. Пак и Айала прикрывали фланги. Корроу замыкал, его нож в его руке, его глаза прикованы к теням позади.
— Как далеко ещё? — спросил Пак.
— Три часа, — сказала Айала. — Может, меньше. Земля поднимается. Мы приближаемся к перевалу.
— Ворота...
— Мы узнаем их, когда увидим.
Ветер переменился.
Корроу остановился.
— Оно здесь, — сказал он.
Деревья умолкли. Птицы перестали петь. Воздух сделался тяжёлым, густым, как за миг до грозы.
Великий Ловчий вышел из сосен.
Он двигался, как дым — беззвучно, беспрепятственно, его чёрная шкура поглощала утренний свет. Его красные глаза горели во тьме его лица. Он был больше, чем помнил Глоаминг — размером с быка, мускулы свёрнуты под шкурой, что была не шкурой, но отсутствием.
Он обходил их кругом.
— Корроу, — сказал Глоаминг. — Пыль. Сейчас.
Корроу запустил руку в карман. Его рука вышла с малым шёлковым мешочком — синим, слабо светящимся. Он разорвал его зубами.
Ловчий бросился.
Он двигался быстрее, чем что-либо такого размера имело право двигаться. В один миг он был в двадцати футах, обходя кругом. В следующий — он был на Корроу, его когти полосовали его грудь, отшвыривая его в сосну.
Фейская пыль рассеялась. Синий порошок расцвёл в воздухе, как дым, затем исчез.
— Нет! — закричала Мурта.
Корроу лежал у дерева, его туника разорвана, кровь сочилась сквозь кожу. Его глаза были открыты, но он не двигался. Ловчий отвернулся от него.
Он повернулся к Глоамингу.
— Мамочка! — завизжала Мурта. — Беги! Беги, мамочка!
Глоаминг не мог бежать. Их ноги были корнями. Их ступни были камнем. Красные глаза Ловчего держали их на месте, и они знали — они знали, — что это был тот самый миг. Конец пути. Панчлайн шутки.
— Нет, — прошептали они.
Их рука нашла карман.
Шёлковый мешочек всё ещё был там. Тот, что Корроу дал им. «На случай, — сказал он. — На случай, если я провалюсь».
Они разорвали его зубами.
Порошок был горьким — горьким и сладким, как мёд и молния, как яблоко, что дала им Ирида. Он обжёг их нос, их горло, их лёгкие.
Мир сдвинулся.
Глоаминг открыл глаза.
Они больше не были в лесу.
Они были в Вирдконе.
Дворец вздымался вокруг них — знакомый и неправильный. Мраморные колонны были треснуты. Гобелены были разорваны. Полы были сделаны из стекла, отражая небо, что было внизу, а не наверху. Люстры свисали с земли, их свечи горели вверх.
Ловчий был там.
Он стоял в центре великой залы, его красные глаза устремлены на Глоаминга. Но он был другим здесь. Медленнее. Тяжелее. Его чёрная шкура казалась менее похожей на отсутствие и более — на мех.
— Ты не можешь спрятаться, — сказал он. Его голос не был голосом. Он был гулом, вибрацией, голодом. — Я вижу тебя. Я всегда буду видеть тебя.
— Теперь ты в моём мире, — сказал Глоаминг. — Не в своём.
— Нет никакой разницы.
— Есть вся разница.
Смех — высокий, яркий, диссонантный — эхом разнёсся по зале.
Ирида стояла в дальнем конце комнаты, её золотая маска сияла, её синяя кожа светилась в перевёрнутом свете. Она была всё так же обнажена, её волосы парили, словно под водой, её ступни не касались стеклянного пола.
— Маленький шут, — сказала она. — Ты принял пыль. Ты пришёл в моё царство. И принёс гостя. — Она наклонила голову. — Как грубо. Как чудесно.
— Помоги мне, — сказал Глоаминг.
— Я помогаю. Я всегда помогаю. Ты просто не видишь этого. — Она указала на Ловчего. — Он медленнее здесь. Слабее. Его голод тот же, но его когти... его когти — просто когти.
— Как мне убить его?
— Ты не можешь убить его. Он уже мёртв. Он дух. Голод. Орудие. — Она шагнула ближе. Её золотая маска отражала лицо Глоаминга — но не их лицо. Лицо незнакомца. — Ты расформировываешь его. Ты показываешь ему то, чего он боится.
— Чего он боится?
— Того же, чего боятся все охотники. Добычи, что даёт отпор.
Она исчезла.
Ловчий бросился.
Глоаминг поднял меч лейтенанта. Клинок прошёл сквозь грудь существа — не рассекая, не разрезая, но проходя. Ловчий зашипел. Его когти полоснули по руке Глоаминга. Кровь брызнула.
— Ты не можешь ранить меня, — прогудел он. — Я не плоть. Я голод.
— Тогда я заморю тебя голодом.
Глоаминг ударил снова. Снова. Снова. Каждый выпад проходил сквозь тело существа, но каждый выпад оставлял след — угасание, потускнение, малую смерть.
Ловчий закричал.
Это не было звуком. Это был цвет. Запах. Память каждой охоты, что когда-либо провалилась.
Глоаминг вогнал меч в его грудь — не сквозь, но в — и удержал его там.
— Ты не голод, — сказали они. — Ты страх. А я больше не боюсь.
Ловчий рассыпался.
Он не умер. Он не исчез. Он просто... развалился на части. Его чёрная шкура развеялась, как пепел. Его красные глаза потускнели. Его голод угас до ничего.
Глоаминг стоял один в перевёрнутом дворце, меч лейтенанта в их руке, фейская пыль горела в их венах.
Смех Ириды эхом разнёсся по залам.
— Прекрасно, — сказала она. — Абсолютно прекрасно.
Мир стал белым.
Отряд нашёл Глоаминга на коленях посреди тропы, меч лейтенанта воткнут в землю, их тело дрожало.
Ловчий исчез. Не мёртв — не мёртв, потому что мёртвое оставляет тела, — но исчез. Расформирован. Рассеян.
— Мамочка! — Мурта побежала к ним, её малые коготки заскребли по их плечам. — Мамочка, ты... ты... жив!
— Едва, — прошептал Глоаминг.
Их глаза были неправильными. Зрачки были расширены, широкие как блюдца, поглощая цвет радужек. Их руки тряслись. Их дыхание выходило короткими, резкими рывками.
— Пыль, — сказал Пак. — Они приняли пыль.
— Им пришлось, — сказал Корроу. Он подтянулся, одна рука прижата к его раненой груди. — Я провалился. Они справились. Но цена...
— Цена — зависимость, — сказала Айала. — Я видела это раньше. На севере. Воины, что принимали синий порошок, чтобы лучше сражаться. Они никогда не переставали хотеть его.
— Мы поможем им, — сказала Мурта. — Мурта... поможет. Мурта хорошо умеет... умеет... помогать.
Глоаминг поднял взгляд. Их глаза были дикими, расфокусированными.
— Врата, — сказали они. — Мы должны достичь врат. Пока оно... пока оно не вернулось.
— Оно может вернуться? — спросил Пак.
— Я не знаю. Я не... Я не могу...
Корроу опустился на колени рядом с ними. Он взял их лицо в свои руки — нежно, почти бережно.
— Посмотри на меня, — сказал он. — Сосредоточься. Врата близко. Мы понесём тебя, если придётся. Но ты должен оставаться с нами. Ты понимаешь?
— Я понимаю.
— Хорошо.
Айала подняла Глоаминга на спину. Шут был лёгок — легче, чем должен был быть. Фейская пыль прожигала их плоть, их кости, их мысли.
Они пошли.
Торнгейт не был вратами.
Это была расселина в скале — рана в мире, мерцающая старой магией. Воздух вокруг неё был недвижен, холоден, тяжёл. Сосны не росли рядом с ней. Птицы не пели. Даже ветер, казалось, избегал этого места.
— Это вирдовый туннель, — сказал Пак. — Не врата. Туннель из одной реальности в другую.
— Куда он ведёт? — спросила Айала.
— В человеческие земли. В Оленью Долину. В Моргендан.
— А дальше?
— Ничего, о чём нам нужно беспокоиться.
Корроу шагнул к краю расселины. Воздух мерцал — жар, холод, нечто, что не было ни тем, ни другим.
— Я пойду первым, — сказал он. — Если я не вернусь через минуту, не следуйте за мной.
Он шагнул внутрь.
Воздух поглотил его.
Тишина.
Мурта считала под нос. — Один... два... три...
На пятьдесят седьмом голова Корроу появилась из мерцания.
— Это безопасно, — сказал он. — Странно. Но безопасно.
Пак пошёл следующим. Затем Айала, несущая Глоаминга. Затем Мурта, её хвост поджат меж ног.
Переход не был болезненным. Он не был приятным. Он был просто... неправильным. Как шаг в комнату, где пол был не там, где должен был быть. Как вдыхание воздуха, что был тем же самым, но иным.
Глоаминг чувствовал это сильнее остальных. Фейская пыль в их венах отозвалась на переход — вспыхивая, вздымаясь, посылая волны тошноты и эйфории через их тело.
— Глоаминг, — сказал Пак. — Ты слышишь меня?
— Я... я слышу тебя.
— Мы прошли. Мы в человеческих землях.
Глоаминг открыл глаза.
Небо было голубым.
Не глубокий фиолет Вирдвуда. Не бледный серый Северных Полян. Голубое. Бледное, выцветшее, почти белое у горизонта. Деревья были голыми — не сосны, не дубы, но что-то иное. Что-то с тонкими ветвями и облупленной корой.
Земля была твёрдой. Мёрзлой. Трава была коричневой и ломкой.
— Здесь менее волшебно, — сказал Глоаминг.
— Да, — сказал Пак.
— Но для меня... — Они сели, покачиваясь. Их голова раскалывалась. Их зрение двоилось, затем прояснилось. — Для меня это выглядит более волшебным, чем всё, что я когда-либо видел.
— Это пыль, — сказал Корроу. — Это пройдёт. Или нет. Увидим.
Глоаминг посмотрел на свои руки. Меч лейтенанта всё ещё был там. Рог Изобилия всё ещё был приторочен к их спине. Мурта всё ещё была рядом, её малые коготки вцеплялись в их рукав.
— Моргендау, — сказали они. — Куда идти?
Айала указала на запад, где гряда холмов поднималась на фоне бледно-голубого неба.
— Туда. Долина за холмами. Часовая башня. Твой трон.
— Мой трон, — повторил Глоаминг.
Слова были странными на вкус. Как мёд. Как молния. Как яблоко, что дала им Ирида.
— Идём, — сказали они.
Они пошли в человеческие земли, солнце холодное на их лицах, фейская пыль горела в их венах, память о Деххеже тяжела в их сердцах.
|
sick
frustrated
