| |
[Jul. 9th, 2026|04:59 pm] |
Гольдштейн был тощий.
Не знаю, разрешено ли это сейчас (unwanted physical
contacts?), но в наше время школьники возились, как
щенки, как минимум на переменах. Хотела написать --
только что за уши друг друга не кусали, но на самом
деле я в этом не уверена, сама вполне могла укусить.
Гольдштейн выкручивал руки. Не то, чтоб он особенно
приноровился, но было больно. Наверное, ему тоже
доставалось. После восьмого класса наступила какая-то
солидность, это прошло.
Тема еврейства и прочего сионизма для меня, во всяком
случае, была открыта выступлением преподавательницы
истории и обществоведения, члена КПСС Ольги Федоровны
Никуличевой, еще до того, как она стала у нас что-либо
преподавать. В седьмом классе она проводила у нас
политинформацию, не знаю, почему. Комментируя
очередные возмутительные выходки израильской военщины
с позиции политически подкованного советского человека,
Ольга Федоровна сказала: "Евреи ведут себя так, как
будто весь мир им принадлежит."
Тут сразу выяснилось, как много в классе евреев: они
принялись горделиво заявлять -- вот, мол, нам принадлежит
ведь мир, это и в КПСС знают. Полукровок утешали:
обойдетесь и половиной мира. Через много лет Филя
Ларин, который появился в классе с некоторым опозданием,
рассказал нам с одноклассницей Машкой о своем опыте.
Почти что -- стоило ему войти, как его огорошили вопросом:
"Какая часть мира тебе принадлежит?" Он растерялся и
не нашелся с ответом. Ему объяснили, в чем дело,
он сказал -- не, ребята, я не про это. Так и жил потом,
чувствуя, что прикоснулся к тайному знанию. Когда
я бестактно сообщила ему, что источник сего знания --
Ольга Федоровна, член КПСС, он был разочарован.
Так вот про Гольдштейна почему-то прошел слух, что он
на самом деле немец, а не еврей.
Это было смешно, потому что желающие сделать карьеру
в Советском Союзе рутинно скрывали еврейскую кровь, если
была. Были известны (не знаю, легенда ли оно, или
действительно были в ходу) следующие отмазки: (1)
не еврей? а почему (допустим) Гольдштейн? -- у меня
семья немецкого происхождения; (2) а нос почему горбом? --
был прямой, в детстве сломали. Наш Гольдштейн, Паша,
естественно, ничего не скрывал, но, кажется, в роду
у него в самом деле были и немцы, и евреи. Во всяком
случае, потом он получил израильское гражданство.
Насколько я помню, нос у него был прямой, но могу
ошибаться. Я помню людей не по лицам.
Гольдштейн играл на гитаре. Сначала он был, вместе
с половиной класса, влюблен в Анечку Погосянц, и
гитара у него была семиструнная. Потом Эрос усложнил
паутину из нитей судьбы моих одноклассников.
И Гольдштейн, и Хачатурян переучивались: почему-то
нужно было уметь играть на шестиструнной. Возможно,
это был вопрос совместимости. Шестиструнные были
более распространены, имели больше вероятности
обнаружиться у кого-нибудь в походе и проч.
Может быть, мне лучше было бы этого и не писать,
потому что у меня творятся безобразия с памятью.
Например, есть сильное воспоминание о постоянной
тревоге за Гольдштейна, потому что он его забрали
в армию, а он был не похож на человека, выживающего
при таких обстоятельствах. Между тем, день рожденья
у него сегодня. В наш год, действительно, забирали
студентов из всех вузов без исключения, но так
было в осенний призыв -- он не должен был подпадать.
Тем не менее, я не могу отделаться от этой тревоги
даже сейчас, когда ему давно уже все равно.
Надеюсь, у Михаила Архистратига -- если он и у
евреев заведует ангельским воинством -- не бывает
дедовщины, или же она вовремя пресекается.
После развала Союза Гольдштейн занимался, в частности,
бизнесом, вел весьма разнообразные проекты, связанные
с образованием, с художниками; он был своего рода
тихим меценатом. Он помог огромному количеству людей,
и всплывала информация об этом чисто случайно.
Это было как-то естественно. Когда мне нужна была
помощь, он возникал ниоткуда, вез, например, меня
срочно куда-нибудь на машине и исчезал; мне это
нисколько не казалось странным. Я никогда не
спрашивала, как он догадался: почему нет, мы же
одноклассники.
Один раз он так вез меня, и я спрашивала его о делах
NN: он проиграл в бизнес-игры, это были девяностые,
киллеры были к услугам мстителей. Паша помолчал и
сказал: "Фридман -- как бы тебе объяснить. Есть
такие долги, за которые -- ну, предупреждают. Есть
такие, за которые убивают. А есть такие, за которые
уже начинают охранять. Вот у NN как раз так."
Когда мы ездили в Питер, ночевали в квартире,
принадлежавшей его семейству.
Раз Паша проснулся от сильной боли в спине, ноги
отнимались, трудно было ходить. Оказалось, рак.
Лечился в Израиле, жил у Митьки Н. Многие его
навещали. Рак, тем не менее, победил.
К. Г. на встрече класса мне сказал -- вот, мол,
жалею, что до тебя не доехал, как был в Израиле.
Объяснил, что невзлюбил Реховот с тех пор, как не
успел попрощаться с Гольдштейном. Навещал его за
полгода до смерти, а потом собирался, да не доехал.
Хорошо, что у меня не работает память, не нужно
писать: дескать, помним. В моей маразматической
вселенной Гольдштейн обычный житель, никакой не
мертвый, ну или как ему хочется (вдруг это вопрос
самоидентификации). И я ужасно рада, что он
родился. Еще немного, и я перестану ориентироваться
в окружающей реальности, не буду помнить, где в ней
есть война; останутся только самые прочные ориентиры.
Паша, привет. |
|
|
sick
sad