С Кактусом перебросились об истине и генезисе знания.

Есть общий концепт или теория, чем мы руководствуемся, или в соответствии с чем у нас появляются представления об объектах (часто мы пользуемся этим вполне бессознательно). Например, появляется объект снег. Или электрон.

Эта теория постоянно нами испытывается на пригодность путем поверки ее объектов. "По теории" снег белый, и это нас удовлетворяет. Суждения, соответствующие теории, называются истинными. То есть, номинально истина есть просто соответствие суждения объекту или связи объектов теории.

Но если наши суждения, основанные на наблюдениях, начинают противоречить теории, и снег, вдруг, оказывается красным, то это нас заставляет обратить внимание на саму теорию. И, может быть, ее заменить чем-то другим. Поскольку у нас пропала возможность судить об истине. Подчеркнем, что пока мы работаем в рамках одного познания (или его сорта, вида – «теории»).

Об этом и пишет ван Клива - "Все, что нужно предполагать, чтобы утверждать, в конечном счете, возможность сравнивать познание с его объектом (или, как я бы предпочел выразиться, подтверждать познание посредством проверки его объекта) – это чтобы некоторые познания действительно раскрывали черты познаваемых при помощи них объектов". А проще - необходимо, чтобы наша теория была продуктивна, позволяла нам нечто новенькое про объекты узнавать. Больше от нее ничего не требуется. А то, что в рамках теории мы одно познаем через «такое же» другое (одно познание получаем через другое познание) есть безусловный факт, который ничего не меняет и ничему не вредит.

Конкретно у нас все рассуждения проходят пока в рамках когерентной теории истины. А Кант глубже. Для него все выше сказанное это очевидность, в том числе, что "теория" это тоже наш продукт. Его же интересует то, каким образом появляется эта теория как первичное фундаментальное знание. Ибо в ее генезисе и скрывается тайна истины.

Так вот, Кант не считает, что возникновение теории это случайность или наш чистый произвол. Иными словами, в нашем способе связывания многообразного имеется аспект необходимости (например, заданный априорными формами рассудка, «всеобщими законами природы»). Отсюда появляется возможность придания этому знанию статуса объективного. А следовательно, его теория истины превращается в корреспондентскую. При этом фундаментальный критерий истинности заключается не в соответствии суждений объективному положению дел (с позиции данной теории), это лишь необходимая формальность, а в механизмах построения самой теории. То есть, его критерий истины содержателен. А кантовская истина в прямом смысле реальна, поскольку в его онтологии рассматриваемая нами теория это и есть наша реальность.

Канта, конечно, можно дополнять и развивать, но все главное, касательно формирования наших знаний, им схвачено давным-давно. Об этом у нас ранее уже был спор с Кактусом -  он считает, что с точки зрения современных представлений у Канта сказано об этом совершенно недостаточно. Я полагаю, что он сказал довольно, чтобы в его концепт (именно в Концепт) вписать абсолютно все, что у нас пока на этот счет имеется. Забавно, что мы одинаково отнеслись к фантазмам Фармакоса, навеянными соответствующими бреднями Мейясу, относительно ушербности трансцендентализма для нужд современной науки. Тем не именее, налицо и расхождение позиций.

А это место, собственно, и предназначено для прояснения ситуации. Здесь Кактус может  рассказать, ежели пожелает, что у него в Канта не вписывается.